Мо

1994 год, 25 мая, 12:39.

Хогвартс-экспресс грохотал, сотрясая рельсы, а купе золотой четвёрки было наполнено тёплой тишиной и мягким шумом питомцев. Букля сидела у Гарри на коленях, держа голову гордо поднятой, будто и она понимала: её хозяин этим летом наконец-то едет не в тесный чулан на Тисовой улице, а к Сириусу Блэку — своему крестному. Живоглот вальяжно устроился у Гермионы на сумке, недовольно фыркнув на орла Моники. Чикаго же будто нарочно разворачивался так, чтобы смотреть на кота сверху вниз — с царственным превосходством.

— Вот увидите, — ухмыльнулся Гарри, — Сириус обещал, что мы будем кататься на мётлах хоть каждый день. И никаких Дурслеев. Вообще. — В его голосе было столько облегчения, что все трое улыбнулись.

— А я, — оживлённо вставила Гермиона, — собираюсь заняться дополнительными курсами! Родители записали меня на интенсив по языкам, плюс хочу успеть перечитать «Историю магии Европы». И... — она чуть смущённо поправила волосы, — помогать маме и папе в стоматологической клинике.

— Звучит... весело, — фыркнул Рон, но беззлобно. — А я, наконец-то, доберусь до «Норы». Мам с папой уже строят планы, как втиснуть нас всех за один стол. Представляете? Я, Фред, Джордж, Джинни, Билл, Чарли и Перси одновременно. Это будет катастрофа. — Он засмеялся, а глаза его теплились радостью: дом ждал его.

Все дружно посмотрели на Монику. Она, казалось, чуть смутилась под их взглядами, но гордо расправила плечи.

— Ну... — начала она с ленивой усмешкой. — Моё лето будет другим. Лагерфельд, Винтур, Vogue — это только верхушка айсберга. Несколько фотосессий, парочка интервью, один показ в Милане и запись новых песен. Отец сказал, что это время будет важным для моей карьеры.

Рон уставился на неё, будто она заговорила на другом языке.— Подожди. Тебя этим летом будут фотографировать для журналов? Настоящих?

— Нет, Рон, для школьной газеты, — хмыкнула она. — Конечно для настоящих.

Гарри тихо рассмеялся, а Гермиона заметила:— И не забывай, в новом учебном году у тебя будет ещё одна обязанность.

— Староста, — уверенно кивнула Моника. — Да, я знаю. И я не подведу.

Поезд гремел дальше, унося их в разные стороны, к разным летним судьбам, но в этот момент казалось, что золотая четвёрка всё ещё едина — и это было важнее любых планов.

— Знаете, а давайте попробуем встретиться летом, — предложил Гарри, глядя на друзей. — Может, в «Дырявом котле» или в «Норе»?

— Или у меня дома, — вставила Моника, задумчиво постукивая пальцем по колену. — Если отец решит устроить очередное застолье, я попрошу, чтобы вам отправили приглашения.

Рон оживился, но тут же нахмурился:— Надеюсь, там Малфоев не будет... как в позапрошлом году. — В его голосе явно звучала неприязнь.

Моника хмыкнула и пожала плечами, будто это была мелочь:— Кто их знает... могут и без приглашения прийти.

— Великолепно, — пробормотал Рон. — Я тогда лучше засяду возле выхода, чтобы первым сбежать.

Гарри с Гермионой засмеялись, а Моника только хитро сощурилась. Она знала, что встречи с Малфоями никогда не проходят «просто так».

Поезд начал замедлять ход, и чем ближе была станция, тем больше ребят оживлялись.

Гермиона первой поднялась с места, прижимая к себе Живоглота и сумку.— Ладно, ребята... Мне нужно спешить. Родители ждут меня на маггловской стороне. — Она крепко обняла каждого: Гарри, Рона и Монику. — Увидимся летом, я напишу!И, оставив за собой лёгкий аромат книжной пыли и ванили, выбежала из купе.

— О, уже вижу маму и папу! — воскликнул Рон, высовываясь в коридор.На платформе 9 и ¾ их и правда ждала целая огненно-рыжая толпа: Молли, Артур, близнецы, Джинни. Мгновение — и Рона утянули в центр семейного вихря, где все наперебой начали рассказывать новости и тискать детей.

Гарри и Моника шагнули следом, и взгляд Поттера сразу упал на высокого мужчину с длинными тёмными волосами. Сириус стоял чуть в стороне, но при виде крестника глаза его осветились тем самым тёплым светом, которого Гарри всегда ждал.

Рядом с ним был Локлен Блэквуд — высокий, строгий, сдержанный. В школьные годы Сириус и Локлен готовы были перегрызть друг другу глотки, но сейчас между ними витал другой воздух.

Локлен на миг встретился глазами с Блэком. И понял: раскаяние в них есть, даже если слов нет.

— Не знаю, как всё пройдёт, — выдохнул Сириус, когда Гарри уже мчался к нему. — Последние двенадцать лет я был... в далеких местах. Я не за кем не ухаживал. А теперь Гарри. Честно, Локлен, я не удивлюсь, если он сбежит от меня.

Блэквуд положил ему руку на плечо.— Не надо так с собой. Я видел однажды тётю и дядю Гарри. Это сущий ад: они достали до дна и умудрились выкопать глубже. Твой крестник сбегал от них, но не сбежит от тебя. А если когда-нибудь понадобится помощь... — он чуть качнул головой в сторону Моники, которая как раз обнимала отца, — обращайся. Я не идеальный отец. Но моя дочь не хочет от меня сбегать.

Сириус замолчал, взгляд его задержался на Монике. И, будто преодолев внутренний барьер, тихо сказал:— Она похожа на Роннет.

Локлен чуть усмехнулся уголком губ.— Есть такое. Только Роннет никогда не кусала нашу бабушку по материнской линии.

— ...О господи, — округлил глаза Сириус, но даже он не удержался от смеха.

В этот момент поезд окончательно замедлил ход. Гул, стук, шипение пара — и толпа родителей стала оживать. Локлен машинально скользнул взглядом по платформе. И замер.

Люциус и Нарцисса Малфой. Безупречные, словно сошедшие с портрета: он — холодный и величественный, она — изящная и настороженная. Их взгляд на мгновение пересёкся с Локленом. Время будто остановилось.

Тишина — и только их глаза. Несколько секунд тянулись вечностью.

— Павлин самодовольный, — скривился Сириус, заметив эту сцену.

Локлен невольно прыснул в кулак, отворачиваясь.— Ладно, — сказал он, поворачиваясь к Сириусу с полупривычным, полусмешливым взглядом, — этого я не ожидал.

Толпа на платформе гудела, но стоило Монике заметить отца, как она тут же рванула к нему, махая рукой.

— Папа! — выкрикнула она, едва удерживая Чикаго в клетке. — Меня выбрали старостой Гриффиндора!

Локлен мгновенно оживился: строгая маска, которую он обычно носил в обществе, слетела без следа.— Что? — его глаза расширились, и он шагнул навстречу, заключая дочь в крепкие объятия. — Моя девочка! Староста! — он поднял её чуть над землёй, как будто она была снова маленькой, и рассмеялся. — Я горжусь тобой, слышишь?

— Ну конечно! — Моника засмеялась, счастливо прижимаясь к нему. — У меня теперь будет значок, отдельные обязанности и... целая гора проблем.

— Проблемы ты всегда любила решать, — отмахнулся Локлен и даже неожиданно щёлкнул её по носу. — Главное — помни, что староста должен быть примером. Но для меня ты уже давно пример.

Рядом Гарри замер на секунду. Он смотрел, как отец и дочь буквально расцветали рядом друг с другом, и сердце его невольно кольнуло. Но стоило ему встретить взгляд Сириуса — и весь мир в тот миг будто замолчал.

Они стояли друг напротив друга: крестник и крестный. Секунда, ещё одна — и Гарри, не выдержав, уронил рюкзак на землю и кинулся в объятия Сириуса.

Сириус прижал его к себе, крепко, почти отчаянно, будто боялся отпустить хоть на мгновение. Он взъерошил Гарри волосы, и в его глазах блеснула влага.— Ну вот ты и дома, Гарри.

— Мы выиграли Когтевран в квиддич! — выдохнул Поттер прямо у него на плече, улыбаясь. — Я поймал снитч, Сириус!

— Мой мальчик! — засмеялся Блэк, глядя на него с такой гордостью, будто сам стоял на стадионе. — Джеймс бы подпрыгнул до потолка от этих слов!

На секунду они — Локлен с дочерью и Сириус с крестником — стали двумя парами, которые, несмотря на всё прошлое, наконец обрели своё маленькое счастье.

1994 год, 25 мая, 13:22.

Толпа на платформе постепенно редела. Локлен с дочерью направились к краю, где стояла чёрная лакированная машина Блэквудов — длинная, элегантная, будто сама тень с блестящими очертаниями. В отличие от привычных летающих «Фордов», эта машина была зачарована так искусно, что снаружи казалась обычной, но внутри выглядела просторнее и утопала в мягкой коже сидений.

— Ну, рассказывай, — сказал Локлен, когда дверца мягко закрылась за ними, и автомобиль плавно поднялся над Лондоном.

Моника не заставила себя ждать. Она зажглась, как факел:— Представляешь, пап, мы снова обыграли Когтевран в квиддиче, Гарри поймал снитч! А ещё... я помогала Гермионе с зачарованными книгами в библиотеке, и мы нашли такую штуку... И потом был урок у Снейпа, и он вечно поджимает губы, когда я делаю всё правильно! — она тараторила без остановки, жестикулируя, словно боялась, что слова не успеют за мыслями.

Локлен слушал, кивал, то и дело бросая на неё взгляд полный гордости. В такие моменты его суровое лицо теряло все грани холодности, и в нём появлялась настоящая мягкость.

Про Драко она, конечно, молчала. Умело обходила острые углы, будто слова о Малфое застревали на кончике языка и тут же растворялись.

На заднем сиденье Чикаго недовольно переступил лапами внутри клетки. Орёл вытянул шею, заглядывая в закрытое окно. Для него это был редкий опыт — лететь высоко и при этом не самому махать крыльями. Его тёмные глаза внимательно следили за мелькающими внизу крышами и реками, словно он недоумевал: «Что за странное волшебство несёт нас по небу?»

Машина мягко летела, скрытая от глаз магглов и магов, а внутри царила своя маленькая вселенная — где дочь оживлённо делилась кусочками школьной жизни, а отец слушал её с искренним удовольствием.

Машина летела мягко, как лодка по воздуху, и Локлен наконец позволил себе слегка откинуться на спинку сиденья. Но Моника не собиралась молчать — глаза у неё горели, и в словах чувствовался азарт.

— Пап, а у нас будут какие-то мероприятия в Мэноре этим летом? — спросила она, приподняв бровь. В её голосе прозвучала надежда: то ли на веселье, то ли на встречу с давно знакомыми лицами.

Локлен скользнул на дочь взглядом и кивнул:— Да. Совсем скоро. Но в этот раз — больше семейное застолье. Никаких сотен гостей и политики. Приедут только Блэквуды и Ванлии: твой дедушка Акилаэ, бабушка Люси, Роннет с мужем Умрусом... и твой кузен Феррель.

Моника довольно улыбнулась.— Отлично. Феррель обещал научить меня пару новых аккордов на гитаре.

Локлен слегка усмехнулся, но тут же добавил:— Дэргуды тоже приглашены... но, думаю, их не будет.

— Потому что Саванна? — спокойно уточнила Моника.

— Потому что Саванна, — подтвердил он. — Она улетела в Париж на пару недель, у неё новые книги, переговоры с издателями. И, думаю, твоя бабушка с дедушкой и тетя с дядей не захотят появляться без неё.

В её голосе не прозвучало ни удивления, ни разочарования. Она только чуть пожала плечами и тихо заметила:— Значит, будет тише.

На заднем сиденье Чикаго недовольно хлопнул крыльями о прутья клетки, будто выражая своё мнение на счёт «семейных собраний».

Локлен бросил короткий взгляд на орла и сказал с лёгкой иронией:— Похоже, твой пернатый друг тоже хотел бы голос в семейных решениях.

Моника засмеялась, и в салоне снова стало тепло и спокойно, как это бывало только тогда, когда они оставались наедине друг с другом.

Моника устроилась поудобнее, подперев щёку рукой, и вдруг пробормотала:— Если честно, я рада, что семья мамы не приедет.

Локлен слегка приподнял бровь, но не перебил, ожидая продолжения.

— Тётя Париж снова начала бы нудить о том, какая я невоспитанная. «Не то что её дочь, моя кузина Бланш», — передразнила Моника тонким голоском. — А дядя Оскар, как обычно, делал бы вид, что он вообще не с этой семьей.

Она хмыкнула, закатив глаза, и скрестила руки на груди.

— Мони, так нельзя говорить, — сказал Локлен, но губы его тронула улыбка.

— Мне можно, — отрезала она уверенно, глядя на отца так дерзко, что в её взгляде безошибочно читалась кровь Блэквудов.

И в этот миг Локлен понял: да, с таким скверным характером и острым языком сомневаться не приходится. Это его дочь.

Он протянул руку, одобрительно потрепал её по голове и специально взъерошил волосы.— Ну, конечно, тебе можно, — сказал он с тихим смешком.

— Эй! — возмутилась Моника, приглаживая волосы обратно, но глаза её сияли — именно такими моментами она жила.

На заднем сиденье Чикаго глухо ухнул, будто тоже высказал согласие: «Да, эта девчонка — настоящая Блэквуд».

1994 год, 1 июня, 12:36.

Моника спала в своей комнате, утонув под огромным одеялом. Из-под него предательски торчала пятка — её личный лайфхак, чтобы не было слишком жарко.

Сегодня в доме Блэквудов ждалось важное мероприятие, но хозяйка «вечернего выхода» пока что блаженно видела сны.

Дверь тихо приоткрылась, и в комнату шагнул Локлен. Он прошёл к кровати и на пару секунд задержался — просто смотрел на дочь. На то, как её короткие волосы раскинулись по подушке, как лицо выглядело спокойным, почти детским.

Но долг звал.

Он заметил высунутую пятку и хитро прищурился. Потянулся пальцами — и слегка щекотнул.

— Мм-м... — нахмурилась Моника, даже во сне недовольная вмешательством.

Локлен щёлкнул пальцами по пятке ещё раз. Девочка резко дёрнула ногу под одеяло.

И только на третий заход её тёмные глаза приоткрылись, полные возмущения:— Пап... серьёзно?..

Но он даже не дал ей договорить — ухватил Монику под бок, перекатил по кровати и, пританцовывая, запел:— Встаём, Моника, встаём!

Девочка заворчала и спрятала лицо в подушку, но уголки губ предательски дрогнули.

— Ты же понимаешь, — пробормотала она сквозь одеяло, — что это жестокое обращение с детьми?..

— Конечно, — с абсолютно серьёзным видом ответил Локлен, снова слегка щекоча её бок. — Но оно работает.

Моника, зажмурившись, откинула одеяло, села на кровати, потянулась и хрипло пробормотала:

— Зачем так рано будить?.. Сейчас сколько?.. Шесть утра?

Локлен, всё с тем же спокойным видом, чуть наклонил голову и, выдержав паузу, будто подбирая слова, сказал:

— Ну... вообще-то уже двенадцать.

У Моники на секунду округлились глаза, потом она нахмурилась, явно пытаясь сложить в голове пазл.

— Подожди... — она посмотрела на окно, где светило солнце, потом снова на отца. — Ты хочешь сказать... я спала двенадцать часов?!

— Тринадцать, если быть точным, — невозмутимо уточнил Локлен.

Моника уткнулась ладонями в лицо и простонала:

— Чудесно. Из меня выйдет шикарная Белоснежка... только гномов не хватает.

— Гномы будут вечером, на мероприятии, — сухо подметил Локлен, вставая. — Так что советую поторопиться, спящая красавица.

Лохматая Моника в огромной рубашке сидела за длинным столом, положив подбородок на руку. На кухне хлопотали эльфы, запах жареного бекона и тёплого хлеба разгонял остатки сна. Локлен с чашкой кофе выглядел куда бодрее дочери, хотя и он всё ещё был слегка растрёпанный.

— Ну, — начал он, делая вид, что обдумывает важный вопрос на совете директоров, — что ещё было в Хогвартсе?

Моника зевнула и ткнула пальцем в стол:— Слухи ползали... Про то, что в следующем году опять будет новый профессор по Защите от тёмных искусств.

— Опять? — приподнял бровь Локлен.

— Ага, — кивнула Моника. — Некоторые видели Люпина в теле оборотня, вот и пошло-поехало. Но вообще, там и без этого традиция. Эти профессора меняются как перчатки.

Она подняла руку, загибая пальцы:— На первом курсе был Квиррелл. Ну, тот, который был тем-кого-нельзя-называть.

— Приятное соседство, — сухо заметил Локлен, отпивая кофе.

— Потом был Локонс, — продолжила Моника, закатывая глаза. — Он ничего не делал, кроме того, что любовался собой в зеркале. Был момент, когда одно из занятий вёл старшекурсник, потому что Локонс тупо про него забыл.

Локлен фыркнул в чашку:— И это называлось образованием.

— Ага, — снова кивнула Моника. — Сейчас был Люпин. Самый нормальный из всех. Я вообще не понимаю, почему его выгнали? Он же не в полнолуние уроки вёл.

Она пожала плечами, отламывая тёплый кусок хлеба.

Локлен посмотрел на неё задумчиво, чуть прищурив глаза:— Добрый, честный, умеющий учить... Да, действительно, не подходит на должность.

Моника прыснула в смех, едва не поперхнувшись.

— Ты иногда бываешь слишком реалистом, пап, — сказала она, прикрывая рот ладонью.

— Я бы назвал это жизненным опытом, — сухо ответил Локлен, а потом уже мягче добавил: — Но хорошо, что хоть один профессор оставил у тебя хорошие впечатления.

Локлен, лениво откинувшись в кресле, сделал глоток чая и прищурился:— Ну, расскажи. Как там Северус ведёт уроки?

Моника, пожав плечами:— Нормально... если не считать того факта, что только нескольким ученикам он может поставить «Превосходно».

Локлен, с ухмылкой:— Ну... Я так понимаю, у него есть фавориты?

Моника, уверенно:— Конечно. У каждого профессора есть. Только если другие помогают своим любимчикам, то Снейп нас ещё больше загружает.

Локлен, слегка приподняв бровь:— Нас? Так ты его любимица?

Моника (сдержанно кивает, но глаза блестят):— Конечно. Урок зельеварения — это мои баталии со Снейпом. Я каждый раз тяну руку, когда вижу, что кто-то из Гриффиндора не может ответить на вопрос.

Локлен, вздыхая, почти театрально:— О, Мерлин... Не повезло. Кому ещё не повезло стать фаворитом Снейпа?

Моника (поджимает губы, на секунду молчит, потом нехотя):— ...Я и Малфой.(поспешно добавляет) — Я честно не понимаю профессора. Он вечно бурчит, что Гарри — высокомерный, богатый и хвастливый. Хотя его любимые ученики — это наследники богатых семей. Про высокомерие Малфоя я вообще молчу.

Локлен, отставив чашку с кофе, чуть приподнял бровь:— Малфой, значит?.. Удивительно. Его отец никогда не отличался умом варить зелья.

Моника, лениво намазывая тост маслом, пробормотала себе под нос:— Его отец вообще не отличался умом...

Локлен едва не поперхнулся и, уже смеясь, покачал головой:— Мони, так нельзя говорить.

Дочь театрально вскинула руки, словно актриса на сцене:— Правда глаголит устами ребёнка!

Эльфы у плиты прыснули, прикрываясь половниками, а Локлен с лёгкой улыбкой покачал головой — в ней была и гордость, и немножко обречённость.

1994 год, 1 июня, 20:21.

В Большом зале Блэквуд Мэнора горели десятки свечей. Длинный стол утопал в серебре и фарфоре, на подносах дымилось мясо с розмарином, рядом — садовые ягоды в хрустальных чашах. Портреты предков на стенах будто поддакивали каждому тосту: мол, достойно, продолжайте.

Люси Британи — ослепительная, как всегда, — расхохоталась, вспоминая съёмку, где пришлось стоять босиком в снегу ради «естественности кадра».— И я такая: «Естественность — это греться в гримёрке, любимый!» — завершила она, и все хохотнули.

Акилаэ Элвис отбивал пальцами по столу незаметный ритм — чуть-чуть рок-н-ролла, чуть-чуть «Билли Джин». Он подмигнул Монике:— Как там твой сценический опыт, Мо? Соло готово?— Готово, — фыркнула она, — но не после трёх тарелок бабушкиных тарталеток.

Роннет, мягкая и спокойная, поправила Феррелю воротник.— Ты вырос опять, — сказала она. — Уже на голову выше сестры.— На пару сантиметров, — поправил Феррель, но рассмеялся и чокнулся с кузиной соком. При друзьях он бы держал «серьёзное лицо», но дома мгновенно распускался — тот самый Ванлии-стайл.

Умрус, обычно подтянутый как кинжал, медленно сделал глоток дорогого виски и... смягчился.— Лок, — обратился он к Локлену тоном «деловая повестка, но я сегодня добрый», — если твои поставщики и дальше будут держать цену, мы...— Умрус, — перебила Люси, — сегодня не о поставщиках. Сегодня о семье. Пей и улыбайся красиво.— Слушаюсь, тёща, — без борьбы сдался он и даже усмехнулся.

Вечер шёл по-блэквудовски: звонкий, остроумный, громкий. Моника с Феррелем мгновенно скатились в смешные разборки: кто у кого украл последний мини-пирожок, у кого хуже почерк, и кто первый пойдёт играть дуэт на фортепиано после десерта. Чикаго, величавый, наблюдал с карниза: редкий случай, когда он не в небе и не в клетке, а сам себе хозяин под потолком родного дома.

— Лок, сын, — негромко сказал Акилаэ в паузе между смехом и новым тостом. — На минутку? Поговорим... о «делах».Слово «дела» у него вышло слишком непринуждённо, чтобы быть про договоры.

Локлен кивнул. Они поднялись из-за стола почти незаметно: шум зала закрывал их уход, как занавес.

⸻

Музыкальная комната

Здесь пахло деревом и полиролью; рояль поблёскивал крышкой, на стойках — скрипка и виолончель, у стены — старенький микрофон, переживший золотой век Луи Примы. Свет был приглушённый, тёплый, как в зале ожидания перед концертом.

Акилаэ привычно опёрся ладонью о трость и сел на скамью у пианино. Постучал кончиком трости по полу — раз, два — задав невидимый отсчёт.

— Лок... — он не стал обводить вокруг да около. — Ты же понимаешь, что такой человек, как я, вряд ли будет говорить с тобой про бизнес. Ты взрослый. С ним ты справляешься лучше, чем я мечтал.

Локлен сел рядом, ладони сплёл в «замок», взгляд держал ровно.— Да, отец. Понимаю.

— Я хотел поговорить о Мо. — Голос Акилаэ стал глубже. — Ты же понимаешь, кто она. Помимо того, что она твоя дочь.

Тень прошла по лицу Локлена.— Я... подозреваю, — честно ответил он. — Но, будь откровенным, я не хочу, чтобы это оказалось так. Она ещё слишком маленькая. И если узнают — будут шарахаться от неё так же, как когда-то от меня.

Акилаэ положил ладонь на плечо сына: твёрдо, но с теплом.— Я помню, как шарахались. И как ты стоял, будто мрамор. Но слушай. Не знаю, предупреждал ли тебя Северус... Минерва прислала мне письмо.

Локлен вскинул глаза:— Какое письмо?

Акилаэ на секунду прикрыл веки, подбирая формулировку, словно ноты к нужной тональности:— Боггарт не вышел к Монике. По словам профессора, на уроке он только шептал, что не может её напугать. Минерва пишет: «Растёт не монстр, а героиня. Та, что поменяет мир к лучшему».

В тишине щёлкнули стенные часы; со стороны зала долетел взрыв смеха — Люси, кажется, рассказывала, как фотограф учил её «смотреть как статуя Афродиты», а она косолапила носками «как пингвин».

Локлен слушал, будто стараясь услышать под текстом ещё один слой смысла. На миг в его взгляде мелькнула облегчённая улыбка — и следом тревога.— Красивые слова. И тяжелая ноша, — выдохнул он. — Я не хочу класть её на плечи ребёнка.

— Тогда не клади, — просто сказал Акилаэ. — Никаких пророчеств. Никаких речей. Живи с ней, как жил. Учить держать удар — да. Напоминать, что мир не из сахара — да. Но «героиня» — это не медаль. Это привычка выбирать правильно, когда дорого.

Он аккуратно опустил пальцы на клавиши и тихо, почти неслышно, сыграл несколько баров «Can't Help Falling in Love».— Знаешь, в чём секрет? — улыбнулся он. — Она уже выбирает. Видишь? Дом смеётся, когда она за столом. Это не магия рода. Это её.

Локлен кивнул. Глаза блеснули — не от слабости, а от признания правды.— Спасибо, отец.

— И ещё, — Акилаэ вскинул палец. — Если кто-то там, снаружи, решит пугаться — пускай. Мы не фабрика по выпечке чужих ожиданий. Мы — Блэквуды. Сначала семья, потом остальное.

Оба поднялись. За дверью снова грянул смех — Феррель, похоже, пытался изобразить Майкла, а Моника хлопала в ладони, подпрыгивая на месте. Чикаго ухнул так, будто дал оценку «восьмёрка из десяти, работай над вращением».

— Пойдём, — сказал Акилаэ. — У нас там десерт и два ребёнка, которые должны сыграть дуэт. И бабушка, которая, если ты ещё задержишься, начнёт подбирать тебе новую крavatку.— Это угроза? — усмехнулся Локлен.— Это Люси, — многозначительно ответил дед и открыл дверь.

Они вернулись в зал под одобрительный гул. Люси уже стучала ложечкой по бокалу:— Тихо-тихо! Мо и Феррель, к инструменту! У нас семейная музыка, а потом — тост за смелость быть собой!

Моника метнула на отца быстрый взгляд — тот самый «всё нормально?». Локлен ответил короткой, тёплой улыбкой: «Более чем». Она взяла ноту дыханием, села рядом с кузеном, и первые аккорды разлились по залу — светлые, дерзкие, как сама Мо.