17

   Мелеховы на двенадцатый день после известия о смерти Григория  получилиот Петра два письма сразу. Дуняшка еще  на  почте  прочитала  их  и  -  тонеслась к дому, как былка, захваченная вихрем, то, качаясь, прислонялась кплетням. Немало переполоху наделала она по хутору и  неописуемое  волнениевнесла в дом.   - Живой Гриша!.. Живой наш родненький!.. - рыдающим голосом вопила  онаеще издали. - Петро пишет!.. Раненый Гриша, а не убитый!.. Живой, живой!..

   "Здравствуйте, дорогие родители, - писал Петро в письме, помеченном  20сентября. - Сообщаю вам, что наш  Гришка  чудок  не  отдал  богу  душу,  асейчас, слава богу, находится живой и здоровый, чего и вам  мы  желаем  отгоспода бога, здравия и благополучия. Под городом Каменка-Струмиловом  былихний полк в бою, и в атаке видали казаки из его взвода,  что  срубил  егопалашом венгерский гусар и Григорий упал с коня, а дальше ничего  не  былонам известно, и, как я ни пытал у них, ничего  не  могли  они  рассказать.После уж узнал я от Мишки Кошевого, - приезжал Мишка в наш полк для связи,- что пролежал Григорий до ночи, а ночью очухался и пополоз. И пополоз он,по звездам дорогу означая, и напал на раненого нашего  офицера.  Был  этотофицер раненый - подполковник драгуновского полка, и ранило его снарядом вживот и в ноги. Григорий взял его и тянул волоком на себе шесть  верст.  Аза это вышла ему награда  -  Георгиевский  крест,  и  в  младшие  урядникипроизвели Гришку. Вот так! Ранение  у  Гришки  пустяковое,  скобленул  егонеприятель палашом в голову, кожу стесал; а упал он с коня и  омроком  еговдарило. Зараз он в строю - говорил Мишка. Вы извиняйте, что так написано.Пишу на седле и дюже качает".

   В следующем письме просил Петро прислать ему сушеной вишни  "с  родимыхдонских своих садов" и просил не забывать, писать чаще; там  же  ругал  онГригория за то, что, по словам  казаков,  плохо  Гришка  присматривает  законем, - а  ему,  Петру,  обидно,  так  как  конь  Гнедой  -  его,  Петра,собственный и кровный; просил отца написать от себя Григорию.   "Я ему доводил до ума через казаков, что если он не будет ухаживать  законем, как за своим добром, то встренемся, и я ему морду  в  кровь  побью,хотя он и крестовый кавалер теперь", -  писал  Петро,  а  затем  следовалибесчисленные поклоны, и сквозь мятые,  подмоченные  дождем  строки  письмаощутимо дышала горькая грусть. Не сладко, видно, и Петру вливалась служба.   Жалко было глядеть на Пантелея Прокофьевича, ошпаренного радостью.  Он,сграбастав оба письма, ходил с ними по хутору, ловил грамотных и заставлялчитать, - нет, не для себя, а радостью поздней хвастал старик  перед  всемхутором.   - Ага! Вишь, как Гришка-то мой? А?  -  Он  поднимал  торчмя  копытистуюладонь, когда читающий, спотыкаясь, по складам, доходил до того места, гдеПетро описывал подвиг Григория, на себе протащившего шесть верст  раненогоподполковника.   - Первый крест изо всего хутора имеет, -  гордился  старик  и,  ревнивоотбирая письма, хоронил их в подкладку мятой фуражки, шел дальше в поискахдругого грамотного.   Сам Сергей Платонович, увидя его из окошка лавки, вышел, снимая картуз.   - Зайди-ка, Прокофьевич.   Он жал старику руку своей мясистой белой рукой, говорил:   - Ну, поздравляю, поздравляю... Кхм... Таким сыном гордиться надо, а выего отпоминали. Читал про его подвиг в газетах.   - И в газетах прописано? - давился Пантелей Прокофьевич сухой спазмой.   - Есть сообщение, читал, читал.   Сергей Платонович сам достал с полки  три  четверти  лучшего  турецкоготабаку, не вешая  насыпал  в  кулек  дорогих  конфет;  передавая  все  этоПантелею Прокофьевичу, сказал:   - Будешь Григорию Пантелеевичу  посылать  посылку  -  перешли  от  меняпоклон и вот это.   - Бож-ж-же мой! Честь-то Гришке какая!.. Весь хутор об  нем  гутарит...Дожил я... - шептал старик, сходя  со  ступенек  моховского  магазина.  Онвысморкался, рукавом чекменька раздавил щекотавшую  щеку  слезу,  подумал:"Старею, видно. Слабый на слезу стал... Эх, Пантелей, Пантелей, куда жизнюразмытарил-то? Кремнем раньше был, с баржи мешки по восьми пудов таскал, атеперя? Подкосил меня Гришка трошки..."   Он хромал по улице, прижимая к груди кулек с конфетами, и  опять  мысльего, как чибис над болотом, вилась вокруг Григория,  набредали  на  памятьслова из Петрова письма. Тут-то  и  повстречался  ему  сват  Коршунов.  Онпервый окликнул Пантелея Прокофьевича:   - Эй, сват, постой-ка!   Они не виделись со дня объявления войны. С тех пор как ушел Григорий издому,  установились  меж  ними  отношения  не   то   что   враждебные,   ахолодно-натянутые. Мирон Григорьевич злился на  Наталью  за  то,  что  онаунижается  перед  Григорием,  ждет  от  него  милостыни.  И  его,   МиронаГригорьевича, заставляет переживать подобное же унижение.   - Сука поблудная, - в семейном кругу ругал он Наталью, - жила бы дома уотца, а то ишь пошла к свекрам, слаже ей хлеб там. Через нее, дуру, и отцуприходится страму принимать, перед людями глазами моргать.   Мирон Григорьевич подошел  к  свату  вплотную,  сунул  конопатую  руку,согнутую лодочкой.   - Здорово живешь, сваток!   - Слава богу, сват.   - Ты, никак, с покупкой?   Пантелей  Прокофьевич,  топыря  правую  свободную  руку,   отрицательнопокачал головой.   - Это, сват, герою нашему подарки. Сергей Платонович, благодетель,  проего геройство вычитал в газетах и дарит ему  конфетов  и  легкого  табаку."Пошли, грит, своему герою от меня поклон и подарки, пущай он и в  будущиевремена так же отличается". Ажник слеза его прошибла, понимаешь,  сват?  -безудержно хвастал Пантелей Прокофьевич и пристально глядел в лицо  свата,стараясь угадать произведенное впечатление.   Под белесыми веками свата копились световые тени, они-то и  делали  егоопущенный взгляд насмешливо улыбающимся.   - Та-а-ак, - крякнул Коршунов и направился через улицу к плетню.   Пантелей Прокофьевич поспешал  за  ним,  разворачивая  кулек  пальцами,объятыми злобной дрожью.   - Вот скушай конфетку, медовая!.. - ехидно потчевал он свата. -  Кушай,пожалуйста, от зятя угощаю... Жизня твоя  не  сладкая;  может,  знаешь,  асын-то не то заслужит такую честь, не то нет...   - Ты мою жизню не трожь. Я сам об ней знаю.   - Опробуй, сделай честь! - с преувеличенным радушием кланялся  ПантелейПрокофьевич,  забегая  вперед  свата.  Скрюченные  пальцы  его   свежеваликонфету, обдирая серебристую тонкую обертку.   - Мы к сладкому не привычные. - И Мирон Григорьевич отводил руку свата.- Не привычные мы, зубы у нас от чужих гостинцев крошутся. А  тебе,  сват,не пристало милостыню на сына собирать ходить. Нужда есть - ко мне  пришелбы. Зятю уж я дал бы... Наташка-то ваш ить хлеб  исть.  Можно  б  дать  набедность твою.   - Милостыню в нашем роду ишо никто не собирал, не бреши, сват,  дубовымязыком! Хвальбы у тебя много, сват!.. Дюже много!.. Может, через  то,  чтобогато живешь, и дочь к нам ушла?   - Погоди! - властно кинул Мирон Григорьевич. - Ругаться не из чего нам.Я не ругаться пришел, усмирись, сват. Пойдем потолкуем, дело есть.   - Не об чем нам толковать.   - Значит, есть об чем. Пойдем.   Мирон Григорьевич схватил свата за рукав чекменя и свернул  в  проулок.Минуя дворы, они вышли в степь.   - Об чем дело? - спросил Пантелей Прокофьевич,  трезвея  от  схлынувшейзлобы.   Он косо поглядел на белесое веснушчатое лицо Коршунова. Тот,  подвернувдлинные  полы  сюртука,  сел  на  насыпь  канавы,  достал  старенький,   сбахромчатыми краями кисет.   - Вот видишь, Прокофьич, ты  невесть  с  чего  наскочил  на  меня,  какдрачливый кочет, а так по-свойски-то нехорошо. Нехорошо как  будто,  а?  Яхочу узнать, - начал он уже иным, твердым, грубоватым тоном, -  долго  альнет твой сын будет измываться над Натальей? Ты мне скажи!   - Об этом у него пытай.   - Мне нечего у него пытать, ты своему куреню голова,  -  с  тобой  я  иразговор имею.   Пантелей Прокофьевич  давил  в  горсти  очищенную  конфету.  Шоколаднаявязкая жижа ползла у него  меж  пальцев.  Он  вытер  ладонь  о  коричневуюкрошкую глину насыпи; молча стал закуривать. Свернул  бумажку,  всыпал  изчетвертки  щепоть  турецкого  табаку  и  протянул   пачку   свату.   МиронГригорьевич взял не колеблясь, тоже свернул  цигарку  за  счет  щедротногомоховского подарка. Закурили. Над ними  белопенной  пышной  грудью  виселооблако, и к нему, в немыслимую  высоту,  стремилась  от  земли  нежнейшая,волнуемая ветром нитка паутины.   День стекал к исходу.  Мирная,  неописуемо  сладкая  баюкалась  осенняятишь. Небо, уже утратившее свой летний полновесный блеск, тускло голубело.Над канавой сорили пышный багрянец  бог  весть  откуда  занесенные  листьяяблони. За волнистой хребтиной горы  скрывалась  разветвленная  дорога,  -тщетно она манила людей шагать туда,  за  изумрудную,  неясную,  как  сон,нитку горизонта, в неизведанные пространства, - люди, прикованные к жилью,к будням своим, изнывали в работе, рвали на  молотьбе  силы,  и  дорога  -безлюдный тоскующий след - текла, перерезая горизонт, в  невидь.  По  ней,пороша пылью, топтался ветер.   - Слабый табак, как трава, - выпуская  нетающее  облачко  дыма,  сказалМирон Григорьевич.   - Слабоват, а... приятный, - согласился Пантелей Прокофьевич.   - Отвечай мне,  сват,  -  расслабленным  голосом  попросил  Коршунов  изатушил цигарку.   - Григорий об этом ничего не пишет. Он зараз раненый.   - Слыхал я...   - Что дальше будет - не знаю. Могет быть, и взаправду убьют. Это как?   - Как же так, сват?.. - Мирон Григорьевич растерянно и жалко  заморгал.- Живет она - ни девка, ни баба, ни честная вдова, ить это страмно так-то.Знатье б, что оно такое случится, я б вас, сватов  этих,  и  на  порог  непустил, а то как же?.. Эх, сват,  сват...  Каждому  своего  дитя  жалко...Кровь-то - она позывает...   - Чем  я  пособлю?..  -  со  сдержанным  бешенством  начал  наступлениеПантелей Прокофьевич. - Ты мне скажи толком. Я-то аль рад тому, что сын  сбазу ушел? Мне-то аль от этого прибыло? Ить вот какие народы!   - Ты ему напиши, - глухо диктовал  Мирон  Григорьевич,  и  в  такт  егословам  шуршала  глина,  стекая  из-под  ладони   в   канаву   коричневымиигрушечными ручейками, - пущай он раз и навсегда скажет.   - Дите у него от энтой...   - И от этой будет дите! - крикнул, багровея, Коршунов.  -  Разве  можнотак над живым человеком? А?.. Раз смерти себя предавала и теперь калека...и ее топтать в могилу? А? Сердце-то, сердце-то... - на  придушенный  шепотперешел  Мирон  Григорьевич,  одной  рукой  царапая  себе  грудь,   другойпритягивая свата за полу, - аль у него волчиное?   Пантелей Прокофьевич сопел, отворачивался в сторону.   - ...баба высохла по нем, иной окромя нету ей жизни. Живет же у тебя  вхолопках!..   - Она нам лучше родной! Замолчи ты! - крикнул  Пантелей  Прокофьевич  ивстал.   Разошлись они в разные стороны, не прощаясь.