15

   Дивизия получила задание форсировать реку Стырь и около Ловишчей  выйтипротивнику в тыл.   Листницкий за несколько дней сжился с офицерским  составом  полка;  егобыстро втянула боевая обстановка,  вытравляя  прижившиеся  в  душе  уют  имирную дрему.   Операция по форсированию реки была выполнена дивизией блестяще. Дивизияударила в левый фланг значительной группы войск противника и вышла в  тыл.Под Ловишчами  австрийцы  при  содействии  мадьярской  кавалерии  пыталисьперейти  в  контрнаступление,  но  казачьи  батареи  смели  их  шрапнелью,развернутые мадьярские  эскадроны  отступали  в  беспорядке,  уничтожаемыефланговым пулеметным огнем, преследуемые казаками.   Листницкий  с  полком  ходил  в  контратаку,  дивизион  их  наседал  наотступавшего неприятеля.  Третий  взвод,  которым  командовал  Листницкий,потерял одного казака убитым и четырех ранеными.  С  внешним  спокойствиемсотник проехал мимо Лощенова, старался не  слушать  его  хриплого  низкогоголоса. Лощенов - молодой горбоносый казак Краснокутской станицы -  лежал,придавленный навалившимся на него убитым конем. Он был ранен в предплечье,лежал тихо, скалясь, просил проезжавших мимо казаков:   - Братушки, не покиньте! Ослобоните, братушки...   Низкий, иссеченный мукой голос звучал тускло, но не  было  в  мятущихсясердцах проезжавших казаков сострадания, а если и было, то воля, не  даваяему просачиваться, мяла и давила неослабно. Взвод пять минут  ехал  шагом,давая передышку хрипевшим от скачки лошадям. В полуверсте от  них  уходилирасстроенный эскадроны мадьяр. Между  их  красивыми,  в  опушке,  курткамимережились сине-серые мундиры пехотинцев. По  гребню  сползал  австрийскийобоз, над ним прощально взмахивали  молочные  дымки  шрапнелей.  Откуда-тослева по обозу беглым огнем садила батарея.  Гулкие  раскаты  стлались  пополю, находя в ближнем лесу многоголосые отклики.   Войсковой старшина Сафронов, ведший дивизион,  скомандовал  "рысью",  итри сотни, рассыпаясь,  вытягиваясь,  пошли  тяжкой  трусцой.  Лошади  подвсадниками качались, желто-розовыми цветами падала с них пена.   Эту ночь ночевали в маленькой деревушке.   Двенадцать человек офицеров полка теснились в  одной  халупе.  Разбитыеусталостью, голодные легли спать. Около полуночи приехала  полевая  кухня.Хорунжий Чубов принес котелок щей, жирный их аромат разбудил  офицеров,  ичерез четверть часа опухшие со сна  офицеры  ели  жадно,  без  разговоров,наверстывали за два потерянных в боях дня. После позднего обеда исчез сон.Офицеры, отягощенные едой, лежали на бурках, на соломе, курили.   Подъесаул Калмыков, маленький круглый  офицер,  носивший  не  только  вимени,  но  и  на  лице  признаки   монгольской   расы,   говорил,   резкожестикулируя:   - Эта война не для меня. Я опоздал родиться столетия на четыре. Знаешь,Петр, - говорил он, обращаясь к сотнику Терсинцеву, произнося слово "Петр"с подчеркнутым "е" вместе "е", - я не доживу до конца этой войны.   - Брось хиромантию, - басовито хрипнул тот из-под бурки.   - Никакой хиромантии. Это конец предопределенный. У меня атавизм, и  я,ей-богу, тут  лишний.  Когда  мы  сегодня  шли  под  огнем,  я  дрожал  отбешенства. Не  выношу,  когда  не  вижу  противника.  Это  гадкое  чувстворавносильно страху. Тебя разят на расстоянии несколько верст, а  ты  едешьна коне, как дудак по степи под охотничьим прицелом.   - Я смотрел в Купалке австрийскую гаубицу. Кто из вас видел, господа? -спросил есаул Атаманчуков, слизывая с  рыжих,  подстриженных  по-английскиусов крошки мясных консервов.   - Замечательно! Прицельная камера, весь механизм - верх совершенства, -восторженно заметил хорунжий Чубов,  успевший  опорожнить  второй  котелокщей.   - Я видел, но о своих  впечатлениях  умалчиваю.  Профан  в  артиллерии.По-моему, пушка как пушка, - зевластая.   - Завидую  тем,  кто  в  свое  время  воевал  первобытным  способом,  -продолжал Калмыков, теперь уже обращаясь к Листницкому. -  В  честном  боюврубиться в противника и шашкой разделить человека  надвое  -  вот  это  японимаю, а то черт знает что!   - В будущих войнах роль кавалерии сведется к нулю.   - Вернее, ее самой не будет существовать.   - Ну, это-то положим!   - Вне всякого сомнения.   -  Слушай,  Терсинцев,  нельзя  же  человека  заменить   машиной.   Этокрайность.   - Я не про человека говорю, а про лошадь. Мотоцикл  или  автомобиль  еезаменит.   - Воображаю, автомобильный эскадрон.   - Глупость!  -  загорячился  Калмыков.  -  Конь  еще  послужит  армиям.Абсурдная фантазия! Что будет через двести - триста лет, мы  не  знаем,  асейчас, во всяком случае, конница...   - Что ты будешь делать, Дмитрий Донской, когда траншеи  опояшут  фронт?А? Ну-ка, отвечай!   - Прорыв, налет, рейд в глубокий тыл противника - вот работа кавалерии.   - Ерунда.   - Ну, там посмотрим, господа.   - Давайте спать.   - Слушайте, оставьте споры, пора и честь знать,  ведь  остальные  спатьхотят.   Возгоревшийся спор угасал. Кто-то  под  буркой  храпел  и  высвистывал.Листницкий, не принимавший участия в разговоре,  лежал  на  спине,  вдыхаяпряный запах постеленной ржаной соломы.  Калмыков,  крестясь,  лег  с  нимрядом.   - Вы поговорите, сотник, с вольноопределяющимся Бунчуком.  Он  в  вашемвзводе. Интересный парень!   - Чем? - спросил Листницкий, поворачиваясь к Калмыкову спиной.   - Обрусевший казак. Жил в Москве. Простой рабочий,  но  натасканный  поэтим разным вопросам. Бедовый человек и превосходный пулеметчик.   - Давайте спать, - предложил Листницкий.   - Пожалуй, - думая  о  чем-то  своем,  согласился  Калмыков  и,  шевеляпальцами ног, виновато поморщился. - Вы, сотник, извините, это у  меня  отног такой запах... Знаете ли, третью неделю не разуваюсь, карпетки истлелиот пота... Такая мерзость, знаете. Надо у казаков портянки добыть.   - Пожалуйста, - окунаясь в сон, промямлил Листницкий.   Листницкий забыл о разговоре с Калмыковым, но  на  другой  день  случайстолкнул его с вольноопределяющимся Бунчуком. На рассвете  командир  сотниприказал ему выехать в рекогносцировку  и,  если  представится  возможным,связаться с пехотным полком, продолжавшим  наступление  на  левом  фланге.Листницкий, в рассветной полутьме блуждая по  двору,  усыпанному  спавшимиказаками, разыскал взводного урядника.   -  Наряди  со  мной  пять  человек  казаков  в  разъезд.  Скажи,   чтобприготовили мне коня. Побыстрей.   Через пять минут к порогу халупы подошел невысокий казак.   - Ваше благородие, - обратился он к сотнику,  насыпавшему  в  портсигарпапирос, - урядник не назначает меня в разъезд потому, что не моя очередь.Разрешите вы мне поехать?   - Выслуживаешься? Чем проштрафился? - спросил сотник, силясь разглядетьв серенькой темноте лицо казака.   - Я ничем не проштрафился.   - Что ж, поезжай... - решил Листницкий и встал.   - Эй, ты! - крикнул он вслед уходившему казаку. - Вернись!   Тот подошел.   - Скажи уряднику...   - Моя фамилия Бунчук, - перебил его казак.   - Вольноопределяющийся?   - Так точно.   -  Скажите  уряднику,  -  овладевая  собой  после  минутного  смущения,поправился Листницкий, - чтобы он... Ну, да ладно, идите, я сам скажу.   Темнота  поредела.  Разъезд  выехал  за  деревушку  и,  минуя  посты  исторожевое охранение, взял направление на отмеченную по карте деревню.   Отъехав с полверсты, сотник перевел лошадь на шаг.   - Вольноопределяющийся Бунчук!   - Я.   - Потрудитесь подъехать.   Бунчук поравнял своего незавидного коня с чистокровным донцом сотника.   -  Вы  какой  станицы?  -  спросил  Листницкий,   разглядывая   профильвольноопределяющегося.   - Новочеркасской.   - Можно узнать причину, понудившую вас идти вольноопределяющимся?   - Пожалуйста, - протяжно и чуть насмешливо ответил Бунчук и поглядел насотника жесткими зеленоватыми глазами. Неморгающий взгляд  их  был  тверд,неломок. - Меня интересует военное искусство. Хочу постигнуть.   - Для этого есть военные школы.   - Да, есть.   - В чем же дело?   - Сначала хочу на практике пробовать. Теория приложится.   - Ваша профессия до войны?   - Рабочий.   - Где вы работали?   - В Петербурге, Ростове-на-Дону, в Туле на оружейном... Я хочу  проситьо переводе меня в пулеметную команду.   - Вы знакомы с пулеметом?   - Знаю системы  Шоша,  Бертье,  Мадсена,  Максима,  Гочкиса,  Бергмана,Виккерса, Льюиса, Шварцлозе.   - Ого! Я поговорю с командиром полка.   - Пожалуйста.   Сотник еще раз оглядел невысокую плотную фигуру Бунчука. Напоминал  тотобдонское дерево караич: ничего особенного, бросающегося в глаза в нем  небыло, - все было обычно, лишь твердо загнутые челюсти да  глаза,  ломающиевстречный взгляд, выделяли его из гущи остальных лиц.   Улыбался  он  редко,  излучинами  губ,  глаза  от  улыбки  не  мягчели,неприступно сохраняли неяркий свой блеск. И весь он был  скуп  на  краски,холодно-сдержан, - караич, крутое, железной твердости дерево, выросшее  насерой супеси неприветливой обдонской земли...   Некоторое время они ехали  молча.  Широкие  ладони  Бунчука  лежали  наоблупленной зеленой луке седла. Листницкий достал папироску и,  прикуриваяот спички Бунчука,  почувствовал  от  руки  его  сладкий  смолистый  запахконского пота. Коричневые волосы на тыльной стороне ладоней лежали  густо,как лошадиная шерсть. Листницкому невольно хотелось их  погладить.  Глотаятерпкий дым, он проговорил:   - От этого леса вы и еще один казак поедете  по  тому  проселку  влево.Видите?   - Да.   - Если на расстоянии полверсты не нападете на нашу пехоту, вернетесь.   - Слушаюсь.   Поехали рысью. Подруженьки-березки стояли  на  отшибе  у  леска  теснойкучей. За ними томила  глаза  нерадостная  прожелтень  низкорослой  сосны,курчавилось редкое мелколесье, кустарник, помятый  скакавшими  через  негоавстрийскими обозами. Справа, издалека, давил землю  артиллерийский  гром,здесь же, у березок, было несказанно тихо. Земля впитывала  богатую  росу,розовели травы, все яркоцветные, наливные в предосеннем, кричащем о скоройсмерти цвету. Листницкий остановился возле березок, рассматривая в бинокльвзгорье, сугорбившееся за лесом. К нему  на  медную  головку  шашки  села,расправляя крылышки, пчела.   - Глупая, - сожалеюще и тихо сказал Бунчук, осуждая пчелиный промах.   - Что? - Листницкий оторвался от бинокля.   Бунчук глазами указал ему на пчелу, и Листницкий улыбнулся.   - Горек будет ее мед, как вы думаете?   Ответил ему не Бунчук.  Откуда-то  из-за  дальней  купы  сосен  пулеметвзлохматил тишину пронзительным сорочьим чечеканьем, разбрызг воющих  пульпронизал березки, на гриву сотникова  коня,  кружась  и  колеблясь,  упалассеченная пулей ветка.   Они скакали к деревушке, понукая лошадей криками, плетьми. Вслед им безединой передыши кончал австрийский пулемет ленту.   После    Листницкому    неоднократно    приходилось    встречаться    свольноопределяющимся Бунчуком, и  всегда  он  поражался  той  непреклоннойволе, которая  светлела  в  жестких  глазах  Бунчука,  дивился  и  не  могразгадать, что хранилось за неуловимой скрытностью, висевшей тучевой теньюна  лице  такого  простого  с  виду  человека.  Бунчук  и  говорил  как-тонедосказанно, с улыбкой, зажатой в твердом углу  губ,  будто  шел,  обходяодному ему известную правду по кривой, извилистой стежке. Его  перевели  впулеметную команду. Недели через полторы (полк  стал  на  суточный  отдых)Листницкий по дороге к  командиру  сотни  догнал  Бунчука.  Тот  шел  мимосожженного сарая, игриво помахивая кистью левой руки.   - А-а, вольноопределяющийся!   Бунчук повернул голову и, козыряя, посторонился.   - Куда вы идете? - спросил Листницкий.   - К начальнику команды.   - Нам по пути, кажется?   - Кажется, да.   Они шли по улице разрушенной деревни некоторое время молча. Во  дворах,около редких уцелевших стодолов, суетились люди, проезжали верховые, прямопосреди улицы дымилась полевая кухня  с  длинным  хвостом  дожидавшихся  вочереди казаков; сверху точилась промозглая мелкая сырость.   - Ну как, изучаете войну?  -  косо  глянув  на  шагавшего  чуть  позадиБунчука, спросил Листницкий.   - Да... пожалуй, изучаю.   - Что вы думаете делать после войны? -  почему-то  спросил  Листницкий,глядя на волосатые руки вольноопределяющегося.   - Кто-то посеянное будет собирать, а я...  погляжу.  -  Бунчук  сощурилглаза.   - Как вас понять?   - Знаете, сотник (еще пронзительнее сощурился тот), поговорку:  "Сеющийветер пожнет бурю"? Так вот.   - А вы бы без аллегорий, яснее.   - И так ясно. Прощайте, сотник, мне налево.   Бунчук приложил волосатые пальцы к козырьку казачьей  фуражки,  свернулвлево.   Пожимая плечами, сотник долго провожал его взглядом.   "Что он, оригинальничает или просто человек с чудинкой?" -  раздраженнодумал Листницкий, шагая в опрятную землянку командира сотни.