21

К просторному суходолу наростом прилипло имение Листницкого -  Ягодное.Меняясь, дул ветер то с юга, то с севера; плыло в синеватой  белизне  небасолнце;  наступая  на  подол  лету,   листопадом   шуршала   осень,   зиманаваливалась морозами, снегами, а Ягодное так  же  корежилось  в  одубелойскуке, и дни, отгородившие имение от остального мира, проходили,  похожие,как близнецы.   По двору так же  ковыляли  черные  утки-шептуны  с  красными  очкастымиободками вокруг  глаз,  бисерным  дождем  рассыпались  цесарки,  на  крышеконюшни утробным кошачьим  голосом  мяукали  крикливо  оперенные  павлины.Любил старый генерал всяческую птицу, даже подстреленного журавля  держал,и в ноябре дергал тот струны человеческих  сердец  медноголосым  тоскующимкриком, заслышав невнятный призыв вольных в отлете журавлей. Но лететь  немог, мертво висело перебитое в сгибе крыло, а генерал,  глядя  из  окошка,как журавль, нагнув голову, подпрыгивает,  рвется  от  земли,  -  смеялся,разевая длинный, под седым навесом усов, рот,  и  басовитый  смех  плавал,колыхался в пустом белом зале.   Вениамин так же  высоко  носил  плюшевую  голову,  дрожал  студенистымиляжками и целыми днями в передней на сундуке до одури играл в дурака сам ссобою. Так же ревновал  Тихон  рябую  свою  любовницу  к  Сашке,  рабочим,Григорию, к пану и  даже  к  журавлю,  которому  уделяла  Лукерья  избытокпереливавшейся через края вдовьей нежности. Дед  Сашка  время  от  временинапивался и шел под окна выпрашивать у пана двугривенные.   За все время случилось лишь два события, встряхнувших  заплесневелую  всонной одури  жизнь:  Аксиньины  роды  да  пропажа  племенного  гусака.  Кдевочке, которую родила Аксинья, скоро привыкли,  а  от  гусака  нашли  залевадой в ярке перья (видно, лиса пошкодила) - и успокоились.   Просыпаясь по утрам, пан звал Вениамина:   - Видел что-нибудь во сне?   - А как же, такой чудесный сон.   - Рассказывай, - коротко приказывал пан, окручивая папироску.   И Вениамин рассказывал. Если сон был  неинтересный  или  страшный,  пансердился:   - Э, дурак, скотина! Дураку и сны дурацкие снятся.   Приловчился Вениамин  выдумывать  сны  веселые  и  занимательные.  Однотяготило его: надо было изобретать, и вот за  несколько  дней  начинал  онпридумывать веселые сны, сидя на сундуке  и  шлепая  по  коврику  картами,пухлыми и сальными, как щеки игрока. Тупо влипал  глазами  в  одну  точку,измышлял и до того дошел,  что  в  действительности  совсем  перестал  снывидеть. Просыпался, тужился, припоминая, но позади была чернота -  гладко,как стесано, и черно, не то что сна - лица ни одного не видел.   Выдыхался Вениамин в нехитрых своих выдумках, а пан  сердился,  изловиврассказчика в повторах:   - Ты мне, пакость этакая, и в четверг этот сон про лошадь  рассказывал.Что же ты, черт тебя побери?..   - Обратно видал, Николай Алексеевич! Истинный  Христос,  в  другой  развижу, - не теряясь, врал Вениамин.   В декабре  Григория  с  сидельцем  вызвали  в  Вешенскую,  в  станичноеправление. Получил сто рублей на коня и  извещение,  что  на  второй  деньрождества выезжать в слободу Маньково на сборный участок.   Григорий вернулся из станицы растерянный: подходило рождество, а у негоничего не было готово. На деньги, выданные казной, и  на  свои  сбережениякупил на хуторе Обрывском коня за сто сорок рублей. Покупать ходил с дедомСашкой, сторговали коня подходящего: шестилеток, масти гнедой, вислозадый;был у него один потаенный изъян. Дед Сашка, теребя бороду, сказал:   - Дешевше не найдешь, а начальство недоглядит. Хисту [хист -  ловкость,сноровка, умение] у них не хватит.   Оттуда Григорий ехал на купленном коне верхом, пробовал шаг и  рысь.  Аза неделю до рождества явился в Ягодное сам Пантелей Прокофьевич.  Кобылу,запряженную в кошевки, не въезжая во двор, привязал к плетню,  захромал  клюдской, обдирая сосульки с бороды, лежавшей на  воротнике  тулупа  чернымбруском. Григорий растерялся, увидев в окно отца:   - Вот так ну!.. Отец!..   Аксинья зачем-то кинулась к люльке, кутая ребенка.   Пантелей Прокофьевич влез в комнату,  напустив  холоду;  снял  треух  иперекрестился на образ, обводя стены медлительным взглядом.   - Здорово живете!   - Здравствуй,  батя,  -  вставая  с  лавки,  отозвался  на  приветствиеГригорий и, шагнув, стал посередине комнаты.   Пантелей Прокофьевич сунул Григорию мерзлую руку, сел  на  край  лавки,запахивая полу тулупа, обходя взглядом Аксинью, пристывшую у люльки.   - Собираешься на службу?   - А то как же?   Пантелей Прокофьевич замолчал, оглядывая Григория испытующе и долго.   - Раздевайся, батя, назяб ить, небось?   - Ничего. Терпится.   - Самовар поставим.   - Спасибочка. - Соскабливая ногтем с тулупа давнишнее  пятнышко  грязи,сказал: - Там привез тебе справу: два шинеля, седло,  шаровары.  Возьми...Все там.   Григорий без шапки вышел и взял с саней два мешка.   - Когда выступать? - полюбопытствовал Пантелей Прокофьевич, вставая.   - На второй день рождества. Что ж, батя, едешь?   - Поспешаю пораньше возвернуться.   Он простился с Григорием и, так же обходя  взглядом  Аксинью,  пошел  кдвери. Уже держась за щеколду, стрельнул глазами в люльку, сказал:   - Мать поклон велела передать, хворает ногами. - И, помолчав,  натужно,словно тяжелое поднимая: - Поеду, тебя провожу до Маньковой. Ты готовься.   Вышел, окуная руки в  тепло  вязаных  рукавиц.  Бледная  от  пережитогоунижения Аксинья молчала. Григорий ходил, искоса поглядывая на нее, норовянаступать на одну скрипучую половицу.   На первый день рождества Григорий возил Листницкого в Вешенскую.   Пан отстоял обедню, позавтракал у своей  двоюродной  сестры,  помещицы,велел запрягать.   Григорий, не успевший дохлебать миску жирных, со свининой, щей,  встал,пошел в конюшню.   В легких городских санках  ходил  серый,  в  яблоках,  орловский  рысакШибай. Повиснув на поводе, Григорий вывел его из конюшни, торопясь запряг.   Ветер  перевеивал  хрушкий,  колючий  снег,  по  двору   текла,   шипя,серебристая поземка. За палисадником  -  на  деревьях  нежный  бахромчатыйиней. Ветер стряхивал его и,  падая,  рассыпаясь,  отливал  он  на  солнцерадужными, сказочно богатыми сочетаниями  красок.  На  крыше  дома,  околозадымленной трубы, из которой косо струился дым,  зябкие  чечекали  галки.Они слетели,  вспуганные  скрипом  шагов,  покружились  над  домом  сизымихлопьями и полетели на запад, к церкви, четко синея на фиолетовом утреннемнебе.   - Скажи, что подано! - крикнул Григорий выбежавшей на крыльцо  дворовойдевке.   Вышел пан, окуная усы в воротник енотовой  шубы.  Григорий  укутал  емуноги, пристегнул волчью, обшитую бархатом полсть.   - Поогрей его. - Пан указал глазами на рысака.   Запрокидываясь с козел, удерживая в натянутых руках тугую дрожь вожжей,Григорий опасливо косился на раскаты, помнил, как  по  первопутку  пан  занеловкий толчок сунул ему  в  затылок  крепкий  не  по-стариковски  кулак.Спустились к мосту, и тут,  по  Дону,  Григорий  ослабил  вожжи,  растираяперчаткой охваченные ветровым огнем щеки.   До Ягодного долетели в два часа. Пан всю дорогу молчал, изредка  стучалсогнутым пальцем Григорию в спину:  "Останови-и",  -  и  делал  папироску,поворачиваясь к ветру спиной.   Уже спускаясь с горы в имение, опросил:   - Рано завтра?   Григорий повернулся боком, с трудом разодрал иззябшие губы.   - Рлано, - получилось у него вместо "рано". Затвердевший от холода языкбудто распух; цепляясь за подковку зубов, выговаривал нетвердо.   - Деньги все получил?   - Так точно.   -  За  жену  не  беспокойся,  будет  жить.  Служи  исправно.  Дед  твоймолодецкий был казак. Чтоб и ты, - голос пана зазвучал  глуше  (Листницкийспрятал от ветра лицо в воротник), - чтоб и ты держал себя достойно своегодеда и отца. Ведь это отец получил на императорском смотру первый приз  заджигитовку?   - Так точно: отец.   - Ну, то-то, - строго, будто грозя, закончил пан  и  совсем  спрятал  вшубу лицо.   Григорий с рук на руки передал рысака деду Сашке, пошел в людскую.   - Отец твой приехал! - крикнул  тот  ему  вслед,  накидывая  на  рысакапопону.   Пантелей Прокофьевич сидел за столом, доедая студень. "Под хмельком", -определил Григорий, окидывая взглядом размякшее отцово лицо.   - Приехал, служивый?   - Замерз весь, - хлопая руками, ответил  Григорий  и  -  к  Аксинье:  -Развяжи башлык, руки не владеют.   - Тебе попало, ветер-то в пику, -  двигая  при  еде  ушами  и  бородой,мурчал отец.   На этот раз он был  гораздо  ласковее.  Аксинье  коротко,  по-хозяйски,приказал:   - Отрежь ишо хлебца, не скупись.   Встав из-за стола и отправляясь к двери курить,  будто  невзначай  разадва качнул люльку; просунул под положок бороду, осведомился:   - Казак?   - Девка, - за  Григория  отозвалась  Аксинья  и,  уловив  недовольство,проплывшее по лицу и застрявшее в бороде старика,  торопясь,  добавила:  -Такая уж писаная, вся в Гришу.   Пантелей Прокофьевич деловито оглядел чернявую  головку,  торчавшую  извороха тряпья, и не без гордости удостоверил:   - Наших кровей... Эк-гм... Ишь ты!..   - Ты на чем приехал, батя? - спросил Григорий.   - В дышлах, на обыденке да на Петровом.   - Ехал бы на одной, моего бы припрягли.   - Не к чему, пущай порожнем идет. А конь справный.   - Видал?   - Чудок поглядел.   Говорили о разных нестоящих вещах, волнуемые одним  общим.  Аксинья  невмешивалась в разговор, сидела на кровати, как в воду  опущенная.  Каменнонабухшие груди распирали ей створки кофты. Она  заметно  потолстела  послеродов, обрела новую, уверенно-счастливую осанку.   Легли спать поздно. Прижимаясь к Григорию, Аксинья  мочила  ему  рубахурассолом слез и молоком, стекавшим из невысосанных грудей.   - Помру с тоски... Как я одна буду.   - Небось, - таким же шепотом отзывался Григорий.   - Ночи длинные... дите не спит... Иссохну об тебе... Вздумай, Гриша,  -четыре года!   - В старину двадцать пять лет служили, гутарют.   - На что мне старина...   - Ну, будя!   - Будь она проклята, служба твоя, разлучница!   - Приду в отпуск.   - В отпуск, - эхом стонала Аксинья, всхлипывая и сморкаясь в рубаху,  -покеда придешь, в Дону воды много стекет...   - Не скули... Как дождь осенью, так и ты: одно да добро.   - Тебя б в мою шкуру!   Уснул Григорий перед светом. Аксинья покормила дитя  и,  облокотившись,не мигая, вглядывалась в мутно черневшие линии Григорьева лица, прощалась.Вспоминалась ей та ночь, когда она уговаривала его в своей горнице идти наКубань; так же только месяц был да двор за окном белел, затопленный луннымполоводьем.   Так же было, а Григорий сейчас и тот и не тот. Легла за плечи  длинная,протоптанная днями стежка...   Григорий повернулся на бок, сказал внятно:   - На хуторе Ольшанском... - И смолк.   Аксинья пробовала уснуть, но мысли разметывали  сон,  как  ветер  копнусена. Она до света продумала об этой бессвязной фразе,  подыскивая  к  нейотгадку...  Пантелей  Прокофьевич  проснулся,  лишь  чуть   запенился   наобыневших окнах свет.   - Григорий, вставай, светает!   Аксинья, привстав на колени, надела юбку; вздыхая, долго искала спички.   Пока позавтракали и  уложились  -  рассвело.  Синими  переливами  игралутренний свет.  Четко,  как  врезанный  в  снег,  зубчатился  плетень,  и,прикрывая нежную сиреневую дымку неба, темнела крыша конюшни.   Пантелей Прокофьевич отправился запрягать.  Григорий  оторвал  от  себяисступленно целовавшую его Аксинью, пошел  проститься  с  дедом  Сашкой  иостальными.   Закутав ребенка, Аксинья вышла провожать.   Григорий коснулся губами влажного лобика дочери, подошел к коню.   - Садись в сани! - крикнул отец, трогая лошадей.   - Не, верхом я.   Григорий с рассчитанной медлительностью затягивал подпруги, садился  наконя и  разбирал  поводья.  Аксинья,  касаясь  пальцами  его  ноги,  частоповторяла:   - Гриша, погоди... что-то хотела сказать... - И  морщилась,  вспоминая,растерянная, дрожащая.   - Ну, прощай! Дите гляди... Поеду, а то батя вон где уж...   - Погоди, родимый!.. - Аксинья левой  рукой  хватала  холодное  стремя,правой прижимая завернутого в полу ребенка, и глядела ненасытно, и не былосвободной  руки,  чтобы  утереть  слезы,  падавшие  из   широко   открытыхнемигающих глаз.   На крыльцо вышел Вениамин.   - Григорий, пан зовет.   Григорий выругался, взмахнул плетью и поскакал со двора. Аксинья бежалаза ним следом, застревая в сугробах, засыпавших двор, и неловко  вскидываяобутыми в валенки ногами.   На гребне Григорий догнал отца. Крепясь, оглянулся.  Аксинья  стояла  уворот, прижимая к груди закутанного в полу ребенка, ветер  трепал,  кружилна плечах ее концы красного шалевого платка.   Григорий поравнялся  с  санями.  Поехали  шагом.  Пантелей  Прокофьевичповернулся спиной к лошади, спросил:   - Значится, не думаешь с женой жить?   - Давнишний сказ... отгутарили...   - Не думаешь, стал быть?   - Стал быть, так.   - Не слыхал, что она руки на себя накладывала?   - Слыхал.   - От кого?   - В станицу пана возил, хуторных припало повидать.   - А бог?   - Что ж, батя, на самом-то деле... что с возу упало, то пропало.   -  Ты  мне  чертовую  не  расписывай!  Я  с  тобой  подобру  гутарю,  -озлобляясь, зачастил Пантелей Прокофьевич.   - У меня вон дите; об чем гутарить? Теперича уж не прилепишься.   - Ты гляди... не чужого вскармливаешь?   Григорий побледнел: тронул  отец  незарубцованную  болячку.  Все  времяпосле рождения ребенка Григорий мучительно вынашивал в себе,  таясь  передАксиньей, перед самим собой, подозрение. По ночам, когда спала Аксинья, ончасто подходил к люльке, всматривался,  выискивая  в  розово-смуглом  лицеребенка свое, и отходил такой же неуверенный, как и  раньше.  Темно-русый,почти черный был и Степан, -  как  узнать,  чью  кровь  гоняет  сердце  поголубеющей сетке жил, просвечивающей  под  кожей  ребенка?  Временами  емуказалось, что дочь похожа на него, иногда до боли напоминала она  Степана.К ней ничего не чувствовал Григорий, разве только неприязнь за те  минуты,которые пережил, когда вез корчившуюся  в  родах  Аксинью  со  степи.  Разкак-то (Аксинья стряпала на кухне) вынул дочь из люльки и,  сменяя  мокруюпеленку, почувствовал острое, щиплющее волнение. Воровато нагнулся,  пожалзубами красный оттопыренный палец на ноге.   Отец безжалостно кольнул в больное, и Григорий, сложив на луке  ладони,глухо ответил:   - Чей бы ни был, а дитя не брошу.   Пантелей Прокофьевич, не поворачиваясь, махнул на лошадей кнутом.   -  Наталья  спортилась  с  того  разу...  Голову  криво  держит,  будтопараликом зашибленная. Жилу нужную перерезала, вот шею-то кособочит.   Он  помолчал.  Скрипели  полозья,  кромсая  снег;   щелкал   подковами,засекаясь, Григорьев конь.   - Что ж она, как? - спросил Григорий, с особенным вниманием выковыриваяиз конской гривы обопревший репей.   - Очунелась, никак. Семь месяцев лежала. На троицу вовзят доходила. ПопПанкратий соборовал... А посля отошла. С тем поднялась, поднялась и пошла.Косу-то пырнула под сердце, а рука дрогнула, мимо взяла, а то б концы...   - Трогай под горку. - Григорий махнул плетью и, опережая отца,  брызгаяв сани снежными, из-под копыт, ошлепками, зарысил, привстав на стременах.   - Наталью мы возьмем! - кричал, догоняя его, Пантелей Прокофьевич. - Нехочет баба у своих жить. Надысь видал ее, кликал, чтоб шла к нам.   Григорий не отвечал. До первого хутора ехали молча, и больше  разговораоб этом Пантелей Прокофьевич не заводил.   За день сделали верст семьдесят. На другие сутки (в  домах  уже  зажглиогни) приехали в слободу Маньково.   - А в каком  квартале  вешенские?  -  спросил  Пантелей  Прокофьевич  упервого встречного.   - Держи по большой улице.   На квартире, в которую попали, стояло пять призывников  с  провожавшимиих отцами.   - С каких хуторов? - осведомился Пантелей Прокофьевич,  заводя  лошадейпод навес сарая.   - С Чиру, - густо ответили из темноты.   - А с хутора?   - С Каргина есть, с Наполова, с Лиховидова, а вы откель?   - С Кукуя, - засмеялся Григорий, расседлывая коня  и  щупая  вспотевшуюпод седлом конскую спину.   Наутро станичный атаман Вешенской станицы Дударев  привел  вешенцев  наврачебную комиссию.  Григорий  увидел  хуторных  ребят-одногодков;  МитькаКоршунов  на  высоком   светло-гнедом   коне,   подседланном   новехонькимщегольским седлом, с богатым нагрудником и наборной  уздечкой,  еще  утромпроскакал к колодцу и, завидев Григория, стоявшего у ворот своей квартиры,прожег мимо, не здороваясь,  придерживая  левой  рукой  надетую  набекреньфуражку.   В холодной комнате волостного правления раздевались  по  очереди.  Мимосновали военные  писаря  и  помощник  пристава,  в  коротких  лакированныхсапожках частил мимо адъютант окружного атамана;  перстень  его  с  чернымкамнем и розовые припухшие белки красивых  черных  глаз  сильнее  оттенялибелизну кожи и аксельбантов. Из  комнаты  просачивались  разговор  врачей,отрывистые замечания.   - Шестьдесят девять:   - Павел Иванович, дайте чернильный карандаш, - близко, у двери,  хрипелпохмельный голос.   - Объем груди...   - Да, да, явно выраженная наследственность.   - Сифилис, запишите.   - Что ты рукой-то закрываешься? Не девка.   - Сложен-то как...   - ...хуторе рассадник этой  болезни.  Необходимы  особые  меры.  Я  ужерапортовал его превосходительству.   - Павел Иванович, посмотрите на сего субъекта. Сложен-то каково?   - Мда-а-а...   Григорий  раздевался  рядом  с  высоким  рыжеватым  парнем   с   хутораЧукаринского. Из дверей вышел писарь, морщиня на спине гимнастерку,  четкосказал:   - Панфилов Севастьян, Мелехов Григорий.   - Скорей! - испуганно шепнул  сосед  Григория,  краснея  и  выворачиваячулок.   Григорий вошел, неся на спине сыпкие мурашки. Его смуглое тело отливалоцветом томленого дуба. Он конфузился, глядя на свои ноги,  густо  поросшиечерным волосом. В углу на весах стоял голый угловатый парень.  Кто-то,  повиду фельдшер, передвинув мерку, крикнул:   - Четыре, десять. Слезай.   Унизительная процедура осмотра  волновала  Григория.  Седой,  в  белом,доктор ослушал его трубкой, другой, помоложе, отдирал веки  и  смотрел  наязык, третий  -  в  роговых  очках  -  вертелся  позади,  потирая  руки  сзасученными по локоть рукавами.   - На весы.   Григорий ступил на рубчатую холодную платформу.   - Пять, шесть с половиной, - щелкнув металлической навеской,  определилвесовщик.   - Что за черт, не особенно высокий... -  замурлыкал  седой  доктор,  заруку поворачивая Григория кругом.   - Уди-ви-тельно! - заикаясь, поперхнулся другой, помоложе.   - Сколько? - изумленно спросил один из сидевших за столом.   - Пять пудов, шесть с половиной фунтов, - не опуская вздернутых бровей,ответил седой доктор.   - В гвардию? - спросил  окружной  военный  пристав,  наклоняясь  чернойприлизанной головой к соседу за столом.   - Рожа бандитская... Очень дик.   - Послушай, повернись! Что это у тебя на  спине?  -  крикнул  офицер  спогонами полковника, нетерпеливо стуча пальцем по столу.   Седой доктор бормотал непонятное, а  Григорий,  поворачиваясь  к  столуспиной, ответил, с трудом удерживая дрожь, рябью покрывшую все тело:   - С весны простыл. Чирьяки это.   К концу обмера чины, посоветовавшись за столом, решили:   - В армию.   - В Двенадцатый полк, Мелехов. Слышишь?   Григория отпустили. Направляясь к двери, он услышал брезгливый шепот:   - Нель-зя-а-а. Вообразите, увидит государь такую  рожу,  что  тогда?  Унего одни глаза...   - Переродок! С Востока, наверное.   - Притом тело нечисто, чирьи...   Хуторные, ожидавшие очереди, окружили Григория.   - Ну как, Гришка?   - Куда?   - В Атаманский, небось?   - Сколько заважил на весах?   Чикиляя на одной ноге, Григорий просунул ногу в штанину, ответил сквозьзубы:   - Отвяжитесь, какого черта надо? Куда? В Двенадцатый полк.   - Коршунов Дмитрий, Каргин Иван. - Писарь высунул голову.   На ходу застегивая полушубок, Григорий обежал с крыльца.   Ростепель дышала теплым  ветром,  парилась  оголенная  местами  дорога.Через улицу пробегали клохчущие куры, в лужине,  покрытой  косой  плывущейрябью, шлепали гуси. Лапы их розовели в воде, оранжево-красные, похожие назажженные морозом осенние листья.   Через день  начался  осмотр  лошадей.  По  площади  засновали  офицеры;развевая полами шинелей, прошли ветеринарный врач и фельдшер с  кономером.Вдоль ограды длинно выстроились разномастные лошади. К поставленному средиплощади  столику,  где  писарь  записывал  результаты  осмотра  и  обмера,оскользаясь, пробежал от весов вешенский станичный атаман Дударев,  прошелвоенный пристав, что-то объясняя молодому сотнику, сердито дрыгая ногами.   Григорий, по счету сто восьмой,  подвел  коня  к  весам.  Обмерили  всеучастки на конском теле, взвесили его, и не успел конь сойти с  платформы,- ветеринарный врач снова, с привычной властностью, взял  его  за  верхнююгубу, осмотрел рот; сильно надавливая, ощупал грудные мышцы и,  как  паук,перебирая цепкими пальцами, перекинулся к ногам.   Он сжимал коленные суставы, стукал по связкам сухожилий, жал кость  надщетками...   Долго выслушивал и выщупывал насторожившегося коня и  отошел,  развеваяполами белого халата, сея вокруг терпкий запах карболовой кислоты.   Коня забраковали. Не оправдалась надежда деда Сашки, и у дошлого  врачахватило "хисту" найти тот потаенный изъян, о котором говорил дед Сашка.   Взволнованный Григорий посоветовался с отцом  и  через  полчаса,  междуочередью, ввел  на  весы  Петрова  коня.  Врач  пропустил  его,  почти  неосматривая.   Тут же неподалеку выбрал Григорий место  посуше  и,  расстелив  попону,выложил на нее свое снаряжение; Пантелей Прокофьевич держал  позади  коня,переговариваясь с другим стариком, тоже провожавшим сына.   Мимо них в бледно-серой шинели и серебристой каракулевой папахе  прошелвысокий седой генерал. Он слегка  заносил  вперед  левую  ногу,  помахиваярукой, затянутой в белую перчатку.   - Вон окружной атаман, -  шепнул  Пантелей  Прокофьевич,  толкая  сзадиГригория.   - Генерал, видно?   - Генерал-майор Макеев. Строгий дуром!   Позади атамана толпой шли приехавшие из полков и батарей офицеры.  Одинподъесаул, широкий в плечах  и  бедрах,  в  артиллерийской  форме,  громкоговорил товарищу, высокому красавцу офицеру  из  лейб-гвардии  Атаманскогополка:   - ...Что за черт! Эстонская деревушка, народ преимущественно белесый, итаким резким контрастом эта девушка, да ведь не одна! Мы строим  различныепредположения и вот узнаем, что лет двадцать назад... - Офицеры шли  мимо,удаляясь от места,  где  Григорий  раскладывал  на  попоне  свою  казацкуюсправу, и он, за ветром,  с  трудом  расслышал  покрытые  смехом  офицеровпоследние слова артиллериста-подъесаула: - ...оказывается, стояла  в  этойдеревушке сотня вашего Атаманского полка.   Писарь  пробежал,  застегивая  дрожащими,  измазанными   в   химическихчернилах пальцами пуговицы сюртука, вслед ему помощник окружного пристава,распаляясь, кричал:   - В трех экземплярах, оказано тебе! Закатаю!   Григорий с любопытством  всматривался  в  незнакомые  лица  офицеров  ичиновников.  На  нем  остановил  скучающие  влажные  глаза  шагавший  мимоадъютант и отвернулся, повстречавшись  с  внимательным  взглядом;  догоняяего, почти  рысью,  шел  старый  сотник,  чем-то  взволнованный,  кусающийжелтыми зубами верхнюю  губу.  Григорий  заметил,  как  над  рыжей  бровьюсотника трепетал, трогая веко, живчик.   Под  ногами  Григория  лежала  ненадеванная  попона,  на  ней  порядкомразложены седло с окованным, крашенным в зеленое  ленчиком,  с  саквами  изадними сумами, две шинели, двое шаровар, мундир, две пары  сапог,  белье,фунт и пятьдесят  четыре  золотника  сухарей,  банка  консервов,  крупа  ипрочая, в полагаемом для всадника количестве, снедь.   В раскрытых сумах виднелся круг - на  четыре  ноги  -  подков,  ухнали,завернутые в промасленную тряпку, шитвянка с  двумя  иголками  и  нитками,полотенце.   В последний раз оглядел Григорий свои пожитки,  присел  на  корточки  ивытер рукавом измазанные края вьючных пряжек. От  конца  площади  медленнотянулась вдоль ряда выстроившихся около попон казаков комиссия. Офицеры  иатаман внимательно рассматривали казачье снаряжение,  приседали,  подбираяполы светлых шинелей, рылись в  сумках,  разглядывали  шитвянки,  на  рукуприкидывали вес сумок с сухарями.   - Гля, ребята, вон энтот длинный, - говорил парень,  стоявший  рядом  сГригорием, указывая пальцем на окружного военного пристава, - копает,  каккобель хориную норю.   - Ишь, ишь, чертило!.. Суму выворачивает!   - Должно, непорядок, а то б не стал требушить.   - Чтой-то он, никак, ухнали считает?..   - Во кобель!   Разговоры постепенно смолкли, комиссия  подходила  ближе,  до  Григорияоставалось несколько человек. Окружной атаман в левой руке  нес  перчатку,правой помахивал, не  сгибая  ее  в  локте.  Григорий  подтянулся,  позадипокашливал отец. Ветер нес по площади запах  конской  мочи  и  подтаявшегоснега. Невеселое, как с похмелья, посматривало солнце.   Группа офицеров задержалась около казака, стоявшего рядом с  Григорием,и по одному перешла к нему.   - Фамилия, имя?   - Мелехов Григорий.   Пристав  за  хлястик  приподнял  шинель,   понюхал   подкладку,   беглопересчитал застежки; другой офицер, с погонами хорунжего,  мял  в  пальцахдобротное сукно шаровар; третий, нагибаясь так, что  ветер  на  спину  емузапрокидывал полы шинели, шарил  по  сумам.  Пристав  мизинцем  и  большимпальцем осторожно, точно к горячему,  прикоснулся  к  тряпке  с  ухналями,шлепая губами, считал.   - Почему двадцать три ухналя? Это что такое? - Он сердито  дернул  уголтряпки.   - Никак нет, ваше высокоблагородие, двадцать четыре.   - Что я, слепой?   Григорий  суетливо  отвернул  заломившийся  угол,  прикрывший  двадцатьчетвертый ухналь, пальцы его, шероховатые и черные, слегка прикоснулись  кбелым, сахарным пальцам пристава. Тот дернул руку, словно накололся, потерее о боковину серой шинели; брезгливо морщась, надел перчатку.   Григорий  заметил  это;  выпрямившись,  зло   улыбнулся.   Взгляды   ихстолкнулись, и пристав, краснея верхушками щек, поднял голос:   - Кэк смэтришь! Кэк смэтришь, казак? - Щека его, с  присохшим  у  скулыбритвенным порезом, зарумянела сверху донизу. - Почему вьючные пряжки не впорядке? Это еще что такое? Казак ты или мужицкий лапоть?.. Где отец?   Пантелей Прокофьевич дернул коня за повод, сделал шаг  вперед,  щелкнулхромой ногой.   - Службу не знаешь?.. - насыпался на  него  пристав,  злой  с  утра  послучаю проигрыша в преферанс.   Подошел окружной атаман, и пристав стих. Окружной ткнул носком сапога вподушку седла, - икнув, перешел к следующему. Эшелонный офицер того полка,в который  попал  Григорий,  вежливенько  перерыл  все  -  до  содержимогошитвянки, и отошел последним, пятясь, закуривая на ветру.   Через день поезд, вышедший со  станции  Чертково,  пер  состав  красныхвагонов, груженных казаками, лошадьми и фуражом, на Лиски - Воронеж.   В одном из них, привалившись к дощатой кормушке, стоял  Григорий.  Мимораздвинутых  дверок  вагона  скользила  чужая   равнинная   земля,   вдаликаруселила голубая и нежная прядка леса.   Лошади хрустели сеном, переступали, чуя зыбкую опору под ногами.   Пахло в вагоне степной полынью, конским потом,  вешней  ростепелью,  и,далекая,  маячила  на  горизонте  прядка  леса,  голубая,   задумчивая   инедоступная, как вечерняя неяркая звезда.