19

   Степан подошел к Григорию и, ухватившись за стремя, плотно  прижался  кпотному боку жеребца.   - Ну, здорово, Григорий!   - Слава богу.   - Что ж ты думаешь? А?   - Чего мне думать-то?   - Сманул чужую жену и... пользуешься?   - Пусти стремя.   - Ты не боись... Я бить не буду.   - Я не боюсь, ты брось это! - румянея в скулах, повысил Григорий голос.   - Нынче я драться с тобой не буду, не хочу... Но ты, Гришка, помни  моеслово: рано аль поздно убью!   - Слепой сказал: "Посмотрим".   - Ты крепко попомни это. Обидел ты меня!.. Выхолостил  мою  жизню,  какборовка... Видишь вон, - Степан протянул руки черными  ладонями  вверх,  -пашу, а сам не знаю на что. Аль мне одному много надо? Я бы походя  и  такпрозимовал.  А  только  скука  меня  убивает...  Крепко  ты  меня  обидел,Григорий!..   - Ты мне не жалься, не пойму. Сытый голодного не разумеет.   - Это-то так, - согласился Степан, снизу вверх глядя Григорию в лицо, ивдруг улыбнулся простой ребячьей улыбкой, расщепляя углы глаз на множествотонких морщинок. - Жалкую я об одном, парень... дюже жалкую... Помнишь,  впозапрошлом годе на маслену дрались мы в стенках?   - Это когда?   - Да в энтот раз, как постовала убили.  Холостые  с  женатыми  дрались,помнишь? Помнишь, как я за тобой  гнал?  Жидковат  ты  был,  куга  зеленаясупротив меня. Я пожалел тебя, а ежели б вдарил на бегу -  надвое  пересекбы! Ты бег шибко, напружинился весь: ежели б вдарить с потягом по  боку  -не жил бы ты на свете!   - Не горюй, ишо как-нибудь цокнемся.   Степан потер лоб рукой, что-то вспоминая.   Пан, ведя Крепыша в поводу, крикнул Григорию:   - Трогай!   Все так же держась рукой за стремя,  Степан  пошел  рядом  с  жеребцом.Григорий сторожил каждое его движение. Он сверху видел русые обвисшие  усыСтепана, густую щетину давно не бритой бороды. На подбородке Степана виселлакированный, во многих местах потрескавшийся ремешок фуражки.  Лицо  его,серое от грязи, с косыми полосами - следами стекавшего пота, - было смутнои незнакомо. Глядя на него, Григорий словно с горы на далекую,  задернутуюдождевой марью степь глядел. Серая усталь,  пустота  испепеляли  Степановолицо. Он, не прощаясь, отстал. Григорий ехал шагом.   - Погоди-ка. А как же... Аксютка как?   Григорий, плетью сбивая с  подошвы  сапога  приставший  комочек  грязи,ответил:   - Ничего.   Он, приостановив жеребца, оглянулся.  Степан  стоял,  широко  расставивноги, перекусывая оскаленными зубами бурьянную былку. Григорию  стало  егобезотчетно жаль, но чувство ревности оттеснило жалость;  поворачиваясь  наскрипящей подушке седла, крикнул:   - Она об тебе не сохнет, не горюй!   - На самом деле?   Григорий хлестнул жеребца плетью между ушей и поскакал, не отвечая.