7

   Зима легла не сразу. После покрова стаял выпавший снег, и табуны  сновавыгнали на подножный. С неделю тянул южный ветер, теплело, отходила земля,ярко доцветала в степи поздняя мшистая зеленка.   Ростепель держалась до Михайлова  дня,  потом  даванул  мороз,  вывалилснег; день ото дня холод крепчал, подпало еще  на  четверть  снегу,  и  наопустевших  обдонских  огородах,  через  занесенные  по  маковки   плетни,девичьей прошивной мережкой легли петлистые стежки заячьих  следов.  Улицыобезлюдели.   Пластался над хутором кизячный дым, возле кучек  рассыпанной  у  дорогизолы  расхаживали  налетевшие  к  жилью  грачи.  Сизой,  выцветшей  лентойзакривилась по хутору санная ровень дороги-зимнухи.   На майдане собрался однажды сход: подходили дележ и  порубка  хвороста.Толпились у крыльца правления в тулупах и шубах,  поскрипывали  валенками.Холод загнал в правление.  За  столом,  по  бокам  от  атамана  и  писаря,расселись почетные - в серебряной седине бород -  старики,  помоложе  -  сразномастными бородами и безбородые - казаки жались в кураготы, гудели  изовчинной теплыни  воротников.  Писарь  крыл  бумагу  убористыми  строками,атаман засматривал ему через плечо, а по  нахолодавшей  комнате  правленияприглушенным гудом:   - Сена ноне...   - Во-во... Луговое - корм, а со степи - гольный донник.   - Бывалоча, в старину до рождества в попасе.   - Калмыкам добро!   - Экхе-м...   - У атамана-то волчий ожерелок, ишь голову не повернет.   - Калкан нажрал, боров, дьявол!   - Тю, сват, аль зиму пужаешь? Тулупишше-то...   - Цыган теперича шубу продал.   - На святках ночуют это цыгане в степе,  а  укрываться  нечем,  бреднемоделся, забрало до тонкой кишки  -  проснулся  цыган,  палец-то  в  ичейкупросунул, и матери: "Ху, маманя, гутарит, то-то на базу и холодишша!.."   - Упаси бог - сколизь зачнется.   - Быков ковать, не иначе.   - Надысь рубил я белотал у Чертовой ендовы, хорош.   - Захар, мотню застегни... Отморозишь - баба с база сгонит.   - Гля, Авдеич, ты, что ль, обчественного бугая правдаешь?   -  Отказался.  Паранька  Мрыхина  взялась...  Я,  дескать,  вдова,  всевеселей. Владай, говорю, в случай приплод...   - Эх-ха-ха-ха!   - Гы-гы-гыыы!   - Господа старики! Как всчет хвороста?.. Тишше!   - В случае, говорю, приплод объявится... кумом, стал быть...   - Тише! Покорнейше просим!   Сход начался. Атаман, поглаживая запотевшую насеку, выкрикивал  фамилиираздатчиков, дымился паром, обдирал мизинцем сосульки с бороды. Позади,  ухлопающей двери - пар, давка, звучные хлопки сморканий.   - В четверг нельзя назначать порубку! -  старался  перекричать  атаманаИван Томилин и тер пунцовые уши, кособоча голову  в  синей  артиллерийскойфуражке.   - Как так?   - Ухи оторвешь, пушкарь!   - Мы ему бычиные пришьем.   -  В  четверг  половина  хутора  за  веном  на  отвод   сбираются.   Экрассудили!..   - С воскресенья поедешь.   - Господа старики!..   - Чего там!   - В добрый час!   - Гу-у-у-у-у!..   - Го-го-го-ооо!..   - Га-а-а-а-а!..   Старик  Матвей  Кашулин,  перегибаясь  через  шаткий  стол,  запальчивовзвизгивал, тыкая в сторону Томилина ясеневым гладким костылем:   - Погодишь с  сеном!..  Небось!..  Как  обчество...  Ты  сроду  поперекстановишься. Молодой, дурак, братец ты мой!.. Вот!.. Ишь ты!.. Вот...   - Ты сам до старости ума в соседях занимаешь... - Выпячивая  голову  иззадних рядов,  безрукий  Алексей  частил,  примаргивая  глазом,  судорожнодергал дырявой щекой.   Он шесть лет враждовал со стариком Кашулиным из-за клочка  перепаханнойземли. Бил его каждую весну, а земли захватил  у  него  Матвей  Кашулин  своробьиную четверть, - зажмурившись, переплюнуть можно.   - Замолчь, судорога!   - Жалкую, что далеко - отсель не достану, а то я  бы  тебя  тыкнул,  ажкрасную соплю б уронил!   - Ишь ты, моргун косорукий!..   - Цыцте вы, связались!..   - Вон на баз, там и склещитесь. Право.   -  Брось,  Алексей,  вишь  старик  наежился,  ажник  папах  на   головешевелится.   - В тигулевку их, какие скандальничают!..   Атаман вплюснул кулак в пискнувший стол.   - Зараз сидельцев позову! Молчать!..   Смолкая, гул прошелся до задних рядов и заглох.   - В четверг, как рассвенется, выезжать на порубку.   - Как вы, господа старики?   - В добрый час!   - Давай бог!   - Ноне стариков не дюже слухают...   - Небось будут слухать. Аль управу не сыщем? Мой Алексашка, как отделялего, было-к в драку кинулся, за грудки хватался.  Я  его  доразу  секанул:"Зараз же заявлю атаману и  старикам,  выпорем..."  Посмирнел,  слег,  кактравина под полой водой.   - А ишо, господа старики, получена от станишного атамана  распоряжения.- Атаман перевел голос  и  покрутил  головой:  стоячий  воротник  мундира,задирая подбородок, врезался в шею. - В энтую субботу в станицу молодым наприсягу. Чтоб к вечеру были у станишного правления.   У крайнего к двери окна Пантелей Прокофьевич,  по-журавлиному  поджимаяхромую ногу, стоял рядом со сватушкой.  Мирон  Григорьевич  в  распахнутомтулупе сидел на подоконнике, улыбался в гнедую бороду. На коротких белесыхресницах его пушился иней, коричневые крупные конопины налились от  холодакровью,  посерели.  Около,  перемигиваясь,  улыбаясь,   толпились   казакипомоложе, а в середине, сдвинув на  плоский  лысеющий  затылок  синеверхуюатаманскую, с  серебряным  перекрестком,  папаху,  покачивался  на  носкаходногодок Пантелея Прокофьевича - нестареющий, вечно налитой,  как  яблокоантоновка, румянцем - Авдеич, по кличке Брех.   Служил Авдеич когда-то в лейб-гвардии Атаманском полку. На службу пошелСинилиным, а вернулся... Брехом.   Он первый из хутора попал в Атаманский полк, и диковинное поделалось  сказаком: рос парнем, как и все; водилась за ним с малых лет малая придурь,а со службы пришел - и пошло колесом под  гору.  С  первого  же  дня,  кактолько вернулся, начал рассказывать диковинные истории про службу свою прицарском дворце и про  свои  необыкновеннейшие  в  Петербурге  приключения.Ошалелые слушатели сначала верили, разинув рты, принимали  на  совесть,  апотом и открылось, что - враль Авдеич, каких хутор с основания  своего  невидывал; над ним смеялись в  открытую,  но  он  не  краснел,  уличенный  вчудовищных своих  измышлениях  (а  может,  и  краснел,  да  за  всегдашнимрумянцем  не  разобрать),  и  врать  не  переставал.  Под  старость  вовсесвихнулся.  Припрут  к  стене  -  обидится,  в  драку  лезет,  а   молчат,посмеиваются - горит к небывальщине, насмешек не замечает.   Был в хозяйстве - дельный и работящий казак,  делал  все  с  рассудком,кое-где и с хитринкой, а когда касался разговор атаманской  его  службы...тут уж всякий  просто  руками  разводил,  приседая  на  землю  от  хохота,выворачивавшего нутро.   Авдеич стоял в середине, качался на растоптанных в круглышок  валенках;оглядывая толпившихся казаков, говорил веско и басовито:   - Ноне казак совсем отменитый: мелкий казак и никудышний. Соплей любогонадвое перешибешь. Так, словом, -  и  презрительно  улыбаясь,  придавливалваленком плевок, - мне довелось в станице Вешенской поглядеть  на  мертвыекостяки, вон было казачество - это да!..   - Где же раскопал их, Авдеич?  -  спросил  голощекий  Аникушка,  толкаялоктем соседа.   - Ты, односум,  уж  не  бреши,  ради  близкого  праздника.  -  ПантелейПрокофьич сморщил горбатый  нос  и  дернул  в  ухе  серьгу.  Он  не  любилпустобреха.   - Я, брат, сроду не брешу, - внушительно сказал Авдеич и  с  удивлениемоглядел Аникушку, дрожавшего, как в лихорадке. - А видал мертвячьи  кости,как дом строили моему шурину. Зачали фундамент класть, отрыли могилу. Сталбыть, в старину тут у Дона, возле церкви, и кладбище было.   -  Что  ж  костяки-то?  -  недовольно  спросил  Пантелей   Прокофьевич,собираясь уходить.   - Ручина - во, - Авдеич развел граблястые руки, - голова - ей-богу,  небрешу - с польской котел.   - Ты, Авдеич, лучше рассказал бы молодым,  как  ты  в  Санкт-Петербургеразбойника споймал, - предложил Мирон Григорьевич и  слез  с  подоконника,запахивая тулуп.   - Что там рассказывать-то, - заскромничал Авдеич.   - Расскажи!   - Просим!   - Сделай честь, Авдеич!   - Оно, видишь, как случилось. - Авдеич откашлялся и достал  из  шароваркисет.  Всыпав  на  скрюченную  ладонь  щепоть  табаку,  кинул   в   кисетвывалившиеся оттуда два медяка, обвел слушателей счастливыми глазами. - Изкрепости убег зарестованный злодей. Туды-сюды искать - нету. Вся власть  сног сбилась. Пропал вовзят - и  шабаш!  Ночью  призывает  меня  караульныйофицер, прихожу... Да-а-а... "Иди, говорит, в покой ихнего  инператорскоговеличества, тебя... сам государь инператор требует". Я,  конешно,  оробел,вхожу. Стал во фронт, а он, милостивец, ручкой меня по  плечу  похлопал  иговорит: "Вот что, говорит, Иван Авдеич, убег  первый  для  нашей  инпериизлодей. В землю  заройся,  а  сыщи,  иначе  и  на  глаза  не  являйся!"  -"Слушаюсь, ваше инператорское величество", - говорю. Да-а-а... братцы мои,была мне закрутка... Взял я из царской конюшни тройку  первеющих  коней  имарш-марш. - Авдеич, закуривая,  оглядел  потупленные  головы  слушателей,одушевляясь, загремел из висячего облака дыма,  закутавшего  его  лицо:  -День скачу, ночь скачу. Аж на третьи сутки под Москвой  догнал.  В  каретуего, любушку, и тем следом обратно. Приезжаю в полночь, весь  в  грязе,  ипрямо иду к самому. Меня это разные-подобные князья с графьями не пускать,а  я  иду.  Да...  Стучусь.  "Дозвольте,  ваше  инператорское  величество,взойтить". - "А это кто таков?" - спрашивает. "Это я, говорю, Иван  АвдеичСинилин". Поднялась там смятенья, - слышу, сам кричит:  "Марея  Федоровна,Марея Федоровна! Вставай скорей, ставь самовар, Иван Авдеич приехал!"   Громом лопнул в  задних  рядах  смех.  Писарь,  читавший  объявления  опропавшем и приблудившемся скоте, споткнулся  на  фразе:  "левая  нога  пощиколотку в чулке". Атаман гусаком вытянул шею, рассматривая  колыхавшуюсяв хохоте толпу.   Авдеич дернул папаху, - хмурясь, растерянно перебегал глазами с  одногона другого.   - Погодите!   - Охо-ха-ха-ха!..   - Ох, сме-е-ертынь-ка!..   - Гык-гкы-гы-ы-ык!..   - Авдеич, кобель лысый, ох-охо!..   - "Ставь само-о-вар. Авдеич приехал!" Ну и ну!   Сход начал расходиться. Тягуче, беспрерывно стонали дощатые  промерзшиепорожки крыльца. На затоптанном у правления снегу возились,  согреваясь  вборьбе,   Степан   Астахов   и   высокий   голенастый   казак   -   хозяинветряка-голландки.   - Через голову мирошника! - советовали окружавшие их казаки. -  Вытрясииз него отруби, Степка!   - Ты под силы-то не  перехватывай!  Догадлив  дюже  ишь!  -  горячился,подскакивая по-воробьиному,  старик  Кашулин  и  в  увлечении  не  замечалядреной светлой капли, застенчиво повиснувшей на пипке его сизого носа.