5

Григорий с женой  выехали  пахать  за  три  дня  до  покрова.  ПантелейПрокофьевич прихворнул:  опираясь  на  костыль,  охая  от  боли,  ломавшейпоясницу, вышел проводить пахарей.   - Энти два улеша вспаши, Гришка, что за толокой у Красного лога.   - Ну-ну. А что  под  Таловым  яром  деляна,  с  энтой  как?  -  шепотомспрашивал перевязавший горло, охрипший на рыбальстве Григорий.   - После покрова. Зараз и тут  хватит.  Полтора  круга  [круг  -  четырегектара] под Красным, не жадуй.   - Петро не приедет пособить?   - Они с Дашкой на мельницу поедут. Надо ноне смолоть, а то завозно.   Ильинична совала Наталье в кофту мягких бурсаков, шептала:   - Может, Дуняшку бы взяла погонять быков?   - Управимся и двое.   - Ну гляди, ягодка. Христос с тобой.   Изгибая тонкий стан под тяжестью вороха мокрой одежды,  Дуняшка  прошлачерез двор к Дону полоскать.   - Наташа, милушка, там в Красном логу воробьиного щавлю - сила, нарви!   - Нарву, нарву.   - Цыц, стрекотуха! - Пантелей Прокофьевич махал костылем.   Три  пары  быков  потянули  по  дороге  перевернутый  запашник,   чертязатвердевшую от осеннего сухостоя и  бездождья  черствую  землю.  Григорийпоминутно поправлял жавший шею платок,  шел  по  обочине  дороги,  кашлял.Наталья шагала рядом с ним, на спине ее колотился мешок с харчами.   В степи за хутором стыла прозрачная  тишина.  За  толокой,  за  сутулымбугром расчесывали землю плугами, свистали погонычи, а тут - над шляхом  -голубая проседь низкорослой полыни, ощипанный овечьими зубами  придорожныйдонник, горюнок, согнутый в богомольном  поклоне,  да  звонкая  стекляннаястынь холодеющего неба, перерезанная летающими нитями самоцветной паутины.   Петро с Дарьей, проводив пахарей,  собрались  на  мельницу.  Повесив  вамбаре грохот, Петро подвеивал пшеницу. Дарья насыпала в мешки  и  сносилана бричку.   Пантелей Прокофьевич запряг лошадей, заботливо оправил упряжь.   - Скоро, что ль?   - Зараз, - откликнулся из амбара Петро.

   На мельнице завозно. Двор густо уставлен подводами. Около весов  давка.Петро кинул Дарье вожжи и соскочил с брички.   - На мой ярлык скоро? - спросил у стоявшего за весами Валета.   - Успеешь.   - Какой номер смалывают?   - Тридцать восьмой.   Петро вышел сносить мешки. В это время  в  весовой  заругались.  Чей-тоохрипший, злой голос тявкал:   - Ты проспал, а теперь лезешь? Отойди, хохол, а то клюну!   Петро по голосу угадал Якова Подкову. Прислушался.  В  весовой  пухнул,выпирая из дверей, крик.   Четко лязгнул удар, и из дверей вывалился со сбитым на  затылок  чернымкартузом немолодой бородатый тавричанин.   - За шо? - крикнул он, хватаясь за щеку.   - Я тебе зоб вырву!..   - Нет, погоди!   - Микихвор, сюда!..   Яков Подкова (на службе ковал коня; взыграв,  стукнул  тот  копытом  полицу Якова, и, проломив нос,  разрезав  губы,  вылегла  на  лице  подкова,овальный шрам зарос, посинел, пятнышками чернели следы  острых  шипов,  отэтого и прозвище - Подкова), бравый, плотно сбитый  батареец,  выбежал  издверей, подсучивая рукава. Сзади его крепко хлобыстнул высокий, в  розовойрубахе, тавричанин. Подкова покачнулся, но на ногах устоял.   - Братцы, казаков бьют!..   Из дверей  мельницы  на  двор,  заставленный  возами,  как  из  рукава,вперемешку посыпались казаки и тавричане, приехавшие целым участком.   Свалка  завязалась  у  главного  входа.  Хрястнули  двери  под  напоромнахлынувших тел. Петро кинул мешок и, крякнув, мелкими шажками затрусил  кмельнице. Привстав на возу, Дарья видела, как Петро втесался  в  середину,валяя подручных; охнула,  когда  Петра  на  кулаках  донесли  до  стены  иуронили, топча ногами. Из-за угла от машинной, размахивая железным болтом,бежал всприскочку Митька Коршунов.   Тот самый тавричанин, который сзади ударил Подкову, вырвался  из  кучи,за спиной его  подбитым  птичьим  крылом  трепыхался  разорванный  розовыйрукав. Низко пригибаясь, чертя руками землю, тавричанин добежал до  первойповозки и легко вывернул оглоблю. Над мельничным двором  тягуче  и  хриплоплыло:   - А-а-а-а-а...   - Гу-у-у-у...   - А-я-я-а-а-а-а-а!..   Хряск. Стук. Стон. Гуд...   Трое братьев Шумилиных прибежали  из  дому.  Безрукий  Алексей  упал  вкалитке, запутавшись ногами в брошенных кем-то вожжах;  вскочил,  запрыгалчерез сомкнутые дышла повозок, прижимая к животу холостой левый  рукав.  Убрата его Мартина вылезла из белого чулка заправленная штанина;  нагнулся,хотел вобрать, но у мельницы всплеснулся вой. Чей-то крик  взлетел  высоконад  покатой  крышей  мельницы,  как  взвихренная  нитка  паутины.  Мартинвыпрямился и кинулся догонять Алексея.   Дарья смотрела с воза, задыхаясь, ломая пальцы;  кругом  взвизгивали  ивыли бабы, беспокойно  стригли  ушами  лошади,  взмыкивали,  прижимаясь  квозам, быки... Мимо проковылял, плямкая губами, бледный Сергей Платонович,под жилеткой  круглым  яйцом  катался  живот.  Дарья  видела,  как  МитькуКоршунова подкосил оглоблей тавричанин в расшматованной розовой  рубахе  исейчас же упал навзничь, выронив расщепленную оглоблю, а  на  него  ступилбезрукий   Алексей,   прислонивший   к    тавричанскому    затылку    свойкулак-свинчатку. Перед глазами  Дарьи  разноцветными  лоскутьями  мелькалиразрозненные сценки побоища; она видела и не удивлялась тому,  как  МитькаКоршунов, стоя на коленях, резнул железным болтом  бежавшего  мимо  СергеяПлатоновича; тот вскинул размахавшимися руками и пополз раком  в  весовую;его  топтали  ногами,  валили  навзничь...  Дарья  истерически   хохотала,ломались в смехе черные дуги ее подкрашенных бровей. Оборвала  сумасшедшийсмех, наткнувшись глазами на Петра, качаясь, выбрался он из  колыхавшейся,гудевшей гущи и лег под возом, харкая кровью. Дарья  метнулась  к  нему  скриком. А из хутора бежали казаки с кольями, один  махал  пешней.  Побоищепринимало чудовищные размеры. Дрались не так, как под пьянку у кабака  илив стенках на масленицу. У  дверей  весовой  лежал  с  проломанной  головоймолодой тавричанин; разводя  ногами,  окунал  голову  в  черную  спекшуюсякровь, кровяные сосульки волос падали на лицо; как видно, отходил свое  поголубой веселой земле...   Тавричан, сгрудившихся овечьим гуртом, оттеснили к  завозчицкой.  Худымбы кончилось дело, если  б  старик  тавричанин  не  догадался:  вскочив  взавозчицкую, он выдернул из печи искрящуюся головню и выбежал  из  дверей.Бежал к сараю, где хранился отмол, тысяча  с  лишком  пудов  хлеба.  Из-заплеча его кисеею вился дым, выпархивали тусклые в дневном свете искры.   - Запа-лю-у-ууу! - дико взревел, поднося к  камышовой  крыше  трескучуюголовню.   Казаки дрогнули и стали. Сухой порывистый ветер дул с  востока,  относядым от крыши завозчицкой к куче сгрудившихся тавричан.   Одну добротную искру в сухой слежалый камыш крыши - и  дымом  схватитсяхутор...   Гул, глухой и короткий, тронул ряды казаков... Кое-кто задом отходил  кмельнице, а тавричанин, махая головней, сея огненные капли из сизого дыма,кричал:   - Спалю!.. Спа-лю-у-ууу! Уходь с двора!..   Синий во многих местах  изуродованного  своего  лица,  Яков  Подкова  -зачинщик драки - первый покинул мельничный двор.  За  ним  стекли  казаки,поспешно и скоро.   Тавричане, побросав мешки, запрягли в брички  лошадей  и,  стоя,  махаяузлами ременных вожжей, полосуя лошадей  кнутами,  вырвались  со  двора  изагрохотали по улице за хутор.   Безрукий Алексей - посреди двора; мечется по поджарому животу холостой,завязанной в конце рукав рубахи, всегдашней  судорогой  дергаются  глаз  ищека.   - На коней, казаки!..   - Догнать!..   - Дале гребня не ускачут!..   Митька Коршунов, кособочась, кинулся было со двора.  Заметная  суматохавновь рябью тронула собравшихся у мельницы казаков, но в  момент  этот  отмашинной скорыми шагами подошел, никем раньше не примеченный,  незнакомый,в черной шляпе человек; строгая толпу лезвиями узко  сведенных  остренькихглаз, поднял руку:   - Обождите!   - Ты кто такой? - Подкова сдвинул танцующие брови.   - Откель сорвался?   - Узы его!   - Га!..   - Тю-у-у!..   - Постойте, станичники!..   - Куцый кобель тебе станишник!   - Мужик!   - Лапоть дровяной!   - Дай ему, Яш!   - По гляделкам ему!.. По гляделкам!..   Человек  улыбнулся  смущенно,  но  без  боязни,  снял   шляпу,   жестомбеспримерной простоты вытирая лоб, улыбкой обезоружил вконец.   - В чем дело? - Он махнул сложенной вдвое шляпой, указывая  на  черную,впитанную землей кровь у дверей весовой.   - Хохлов били, - мирно ответил безрукий Алексей и  подморгнул  щекой  иглазом.   - Да за что били?   - За очередь. Не залазь наперед, - пояснил  Подкова,  выступая  вперед,широким взмахом вытирая красную соплю под носом.   - Вложили им память!   - Эх, догнать ба... В степе не зажгешь.   - Сробели мы, а небось не посмел бы?   - Человек - в отчаянности, зажег бы, как пить дать.   - Хохлы, они огромадно сердитые, - усмехнулся Афонька Озеров.   Человек махнул шляпой в его сторону.   - А ты кто?   Тот презрительно цвиркнул через скважину щербатого рта и, проследив  заполетом слюнной петли, отставил ногу.   - Я-то казак, а ты не из цыганев?   - Нет. Мы с тобой обое русские.   - Брешешь! - раздельно выговорил Афонька.   - Казаки от русских произошли. Знаешь про это?   - А я тебе говорю - казаки от казаков ведутся.   - В старину от помещиков бежали крепостные, селились на Дону,  их-то  ипрозвали казаками.   - Иди-ка ты, милый человек, своим путем, -  сжимая  запухшие  пальцы  вкулак, сдержанно-злобно посоветовал Алексей безрукий и заморгал чаще.   - Сволочь поселилась!.. Ишь поганка, в мужиков захотел переделать!   - Кто это такой? Слышишь, Афанасий?   - Приехал тут какой-то. У Лукешки косой квартирует.   Момент для погони был упущен. Казаки  расходились,  оживленно  обсуждаяпроисшедшую стычку.

   Ночью за восемь верст от хутора, в степи,  кутаясь  в  колючий  плотныйзипун, Григорий тоскливо говорил Наталье:   - Чужая ты какая-то... Ты - как этот месяц: не холодишь и не греешь. Нелюблю я тебя, Наташка, ты не гневайся. Не хотел гутарить про это, да  нет,видно, так  не  прожить...  И  жалко  тебя  -  кубыть,  за  эти  деньки  исроднились, а нету на сердце ничего... Пусто. Вот как зараз в степе...   Наталья глядела вверх на  недоступное  звездное  займище,  на  тенистоепризрачное  покрывало  плывущей  над  ними  тучи,   молчала.   Оттуда,   счерно-голубой вышней пустоши, серебряными колокольцами  кликали  за  собойприпозднившиеся в полете журавли.   Тоскливо, мертвенно пахли  отжившие  травы.  Где-то  на  бугре  мерцалакумачная крапинка разложенного пахарями костра...   Перед светом Григорий проснулся. На зипуне на два вершка лежал снег.  Вмерцающей девственной голубизне свежего снега томилась степь,  и,  четкие,синели возле стана следы плутавшего по первопутку зайца.