Глава 9. Голая правда и рубашка Воронцова

Секс после признаний — это как ужин с клоунами в опере. Вроде бы красиво, драматично и трогательно, но в любой момент может случиться нечто, что заставит тебя хохотать или заорать: «Что за хрень я делаю?!»

Особенно если ты — я.Особенно если он — Галыгин.И особенно если это происходит спустя недели взаимных уклонений, саркастических пикировок и откровенной эмоциональной войны на истощение.

Началось всё с того, что он не ушёл.

Нет, серьёзно. Он остался. Прямо там, в моём кабинете. Мы просто сидели на старом диване, и он держал мою руку, как будто я могла испариться, если он отпустит.

— Мы не собираемся тут... ну, ты понимаешь... — я покосилась на дверь, потом на его губы, потом снова на дверь.— Научная этика? — усмехнулся он.— Нет. Просто тут пахнет старыми конспектами и чужим отчаянием. Не лучшая прелюдия.

Он рассмеялся. Настояще. Хрипло. И тогда я увидела его глаза. Не глаза ученика. Не мужчины, которого я боялась впустить ближе. А человека, который держит тебя как нечто драгоценное, даже если ты сама в это не веришь.

Квартира. Моя. Разбросанные вещи, нелепо уютный бардак и ощущение, будто сейчас кто-то нажал «пуск» в моей жизни.

— Так ты действительно живёшь здесь одна? — он огляделся, задержав взгляд на моих тапочках в виде кроликов и кружке с надписью «Не беси — я выживала в РАН».— А что, ожидал бородатого мужа в халате и ребёнка, кричащего "папа!"?— Честно? Да.— Нахал.— Ты знала, на кого подписываешься.

Он снял куртку. Я — дыхание. Потому что то, как он двигался, было... преступлением. Каждое движение — будто замедленное кино для внутренней развратницы. И, судя по ощущениям, она проснулась и аплодирует стоя.

— Ты... ты уверен? — мой голос предательски дрожал.— Нет. Но я хочу. Тебя. Здесь. Сейчас. Без "если" и "а вдруг".

И всё.Дальше были руки. Губы. Запах. Его голос, почти хриплый, на грани шёпота:

— Варвара...— Не говори. Просто... делай.

Раздевание — это отдельный вид юмористического театра, когда ты пытаешься казаться грациозной, а твоя кофта застревает на локте. Или когда ты снимаешь носки и внезапно вспоминаешь, что под ними — синие носки с единорогами.

Он посмотрел.— Мило.— Замолчи.— Я серьёзно. Прекрасное сочетание сексуальности и унижения.

Я кинула в него подушкой. Он — в ответ. Через минуту мы уже целовались, запутавшись в одеяле и собственных страхах.

Его пальцы знали, что делают. Он изучал меня, как самую интересную книгу, а я — сгорала под каждым прикосновением. Это было... не просто возбуждающе. Это было как первый настоящий вдох после долгого, слишком долгого холода.

Он был внимательным. Терпеливым. И в то же время — голодным. Голодным по мне.По моим стонам. Моим дрожащим пальцам. Моим царапинам на его спине.

— Ты специально носишь такую чёртову рубашку?— А ты специально так стонешь, когда я целую твою шею?

Ничья. Оргазм позже.

Утро.Он спал. Я смотрела на него. А потом — тихо взяла его рубашку, натянула на себя и отправилась делать кофе.

Это был странный момент. Не «утро после». А «утро впервые без паники». Без желания сбежать или исчезнуть. Я улыбалась, пока стояла у плиты в его рубашке и в своих кроличьих тапочках.

Он проснулся. Потянулся. Поднял бровь:— Ты только что официально стала клише.— Угу. А ты — мужиком из женских романов.— С кубиками и травмой?— Именно.

Мы оба рассмеялись. И в этом смехе было всё.Тепло. Надежда. И что-то вроде любви.

И знаешь, что я поняла в ту минуту, когда он подошёл сзади, обнял и уткнулся носом в моё плечо?

Что даже если всё это — безумие,даже если всё закончится,этот момент уже не отнять.

Он — мой.Как и он сам.По-настоящему. Без брони.