Глава 11

Вечером того же дня собрались у Засекиных обычные гости; я был в их числе.Разговор зашел о поэме Майданова; Зинаида чистосердечно ее хвалила.- Но знаете ли что? - сказала она ему, - если б я была поэтом, я бы другие брала сюжеты. Может быть, всё это вздор, но мне иногда приходят в голову странные мысли, особенно когда я не сплю, перед утром, когда небо начинает становиться и розовым и серым. Я бы, например... Вы не будете надо мной смеяться?- Нет! нет! - воскликнули мы все в один голос.- Я бы представила, - продолжала она, скрестив руки на груди и устремив глаза в сторону, - целое общество молодых девушек, ночью, в большой лодке - на тихой реке. Луна светит, а они все в белом и в венках из белых цветов, и поют, знаете, что-нибудь вроде гимна.- Понимаю, понимаю, продолжайте, - значительно и мечтательно промолвил Майданов.- Вдруг - шум, хохот, факелы, бубны на берегу... Это толпа вакханок бежит с песнями, с криком. Уж тут ваше дело нарисовать картину, господин поэт... только я бы хотела, чтобы факелы были красны и очень бы дымились и чтобы глаза у вакханок блестели под венками, а венки должны быть темные. Не забудьте также тигровых кож и чаш - и золота, много золота.- Где же должно быть золото? - спросил Майданов, откидывая назад свои плоские волосы и расширяя ноздри.- Где? На плечах, на руках, на ногах, везде. Говорят, в древности женщины золотые кольца носили на щиколотках. Вакханки зовут к себе девушек в лодке. Девушки перестали петь свой гимн - они не могут его продолжать, - но они не шевелятся: река подносит их к берегу. И вот вдруг одна из них тихо поднимается... Это надо хорошо описать: как она тихо встает при лунном свете и как ее подруги пугаются... Она перешагнула край лодки, вакханки ее окружили, умчали в ночь, в темноту... Представьте тут дым клубами, и всё смешалось. Только слышится их визг, да венок ее остался на берегу.Зинаида умолкла. («О! она полюбила!» - подумал я опять.)- И только? - спросил Майданов.- Только, - отвечала она.- Это не может быть сюжетом для целой поэмы, - важно заметил он, - но для лирического стихотворения я вашей мыслию воспользуюсь.- В романтическом роде? - спросил Малевский.- Конечно, в романтическом роде, байроновском.- А по-моему, Гюго лучше Байрона, - небрежно промолвил молодой граф, - интереснее.- Гюго - писатель первоклассный, - возразил Майданов, - и мой приятель Тонкошеев, в своем испанском романе «Эль-Тровадор»...- Ах, это та книга с опрокинутыми вопросительными знаками? - перебила Зинаида.- Да. Это так принято у испанцев. Я хотел сказать, что Тонкошеев...- Ну, вы опять заспорите о классицизме и романтизме, - вторично перебила его Зинаида. - Давайте лучше играть...- В фанты? - подхватил Лушин.- Нет, в фанты скучно; а в сравненья. (Эту игру придумала сама Зинаида: назывался какой-нибудь предмет, всякий старался сравнить его с чем-нибудь, и тот, кто подбирал лучшее сравнение, получал приз.)Она подошла к окну. Солнце только что село: на небе высоко стояли длинные красные облака.- На что похожи эти облака? - спросила Зинаида и, не дожидаясь нашего ответа, сказала: - Я нахожу, что они похожи на те пурпуровые паруса, которые были на золотом корабле у Клеопатры, когда она ехала навстречу Антонию. Помните, Майданов, вы недавно мне об этом рассказывали?Все мы, как Полоний в «Гамлете», решили, что облака напоминали именно эти паруса и что лучшего сравнения никто из нас не приищет.- А сколько лет было тогда Антонию? - спросила Зинаида.- Уж, наверное, был молодой человек, - заметил Малевский.- Да, молодой, - уверительно подтвердил Майданов.- Извините, - воскликнул Лушин, - ему было за сорок лет.- За сорок лет, - повторила Зинаида, взглянув на него быстрым взглядом.Я скоро ушел домой. «Она полюбила, - невольно шептали мои губы. - Но кого?»