Глава десятая

1Он знал,  что скоро уезжает. Все в доме на него смотрели по-другому;  к  нему не придирались более,  и он был предоставлен себе  самому.  И сам он со  стороны взглянул на этот дом, на свою комнату,  на  тот угол, между  печью и  шкапом,  где  он,  грызя ногти, читал  книги,  а  раз  чуть  не  убил своего  воспитателя.  Все показалось  ему беднее, меньше,  жальче. Отец, которого он  считал высоким,  оказался маленького  роста. Впрочем,  он  мало думал о  них  всех.  В  мыслях  своих  он уже  мчался по столбовой  дороге,  обгоняя  всех  путешественников, а там уже был  в  Петербурге,  чудесном  городе, о котором  вздыхал отец, завидовавший ему, и который ругали все знакомые старики.       Походка его незаметно стала более быстрой.       У него была  особая,  плавная походка: тело  подавалось вперед, а  шаги  растягивались.  Он  много  гулял  теперь  по  Москве,  и самолюбивый  Руссло  напрасно  напоминал ему об экзаменах. Экзамены  более пугали Руссло, чем его  воспитанника.       На  Москву, на московские  улицы,  дома,  людей он  тоже теперь  глядел  по-иному - чужим, быстрым  взглядом. Бесконечные обозы тянулись  по  Москве,  медленно кряхтели возы,  медленно шагали рядом  мужики, везущие  деревенскую  дань. А там вдруг - гремел из переулков смех и московские шалуны на тройках,  с  бубенцами, пролетали, махнув на все рукой. Дома то прятались в  садах, то  здесь и  там  лезли каменными ступнями на  обочины, словно строптивые глухие  старики, наступающие прохожим на ноги.       Широкие улицы Москвы показались ему теперь нестройными.       Шли  дома  вельмож,  спрятанные  в  глухие,  как  лес,  дремучие  сады,  московские замки,  в которых  смеялись  над  Петербургом  и над  франтами  и  старели  среди  войска  старух,  отрядов дворни,  арапов,  мосек; и  вдруг в  неурочный  час  доносилась  оттуда роговая музыка:  старый Новосильцев кушал  чай.       С криком:  "Пади!" пробежали скороходы, и тяжело  прогрохотала странная  карета. И Александр с изумлением, со стороны - заметил этот выезд: стояли на  запятках пять арапов, а впереди, в  странных  нарядах,  с белыми перьями  на  шляпах, бежали скороходы и, задыхаясь, кричали:       - Па-ди!       Пошли главные  улицы,  и  один  дом  был  страннее  другого.  Стоял  по  Неглинной китайский дворец,  зеленый и золотой, как павлин. Драконы разевали  пасти  на прохожих москвичей,  а в спокойных нишах стояли желторожие болваны  под зонтиками - мандарины.  Роскошь, сон и  прохлада были в  мутных  стеклах  дома, в котором,  казалось, никто не жил. Но медленно, с московским  хрипом,  открылись ворота - старик Демидов отправился на прогулку.       Он пошел по Тверской.       Насупив  брови, проехал  мимо  князь Шаликов, его  не заметивший,  -  в  кондитерскую.   А  вскоре   он   увидел:  с  беззаботной  улыбкой,   закатив  бледно-голубые глаза, еще не старый, хоть и обрюзгший, семенил  по улице его  отец и смотрел, щурясь,  в  лорнет  на  проезжавшую  старуху.  На  коленях у  старухи была моська; Сергей Львович поклонился ей, и старуха остановила свой  дормез. Быстрее молнии Александр свернул в переулок.       Через месяц  был  назначен  его  отъезд.  Он  уезжал  с  дядей Васильем  Львовичем в Петербург.        2

         Была весна, время птичьих прилетов.  В кустах на бульваре и на деревьях  в садике появились задорные пискливые птахи, имени  которых  Василий Львович  как  горожанин  не  знал. Соловья он дважды  слышал  у графа  Салтыкова  под  Москвой, и  его болтливые трели  нравились Василью  Львовичу  так же, как  и  подражанье  соловью:  у  Позднякова  на   балах  дворовый,  скрытый  в  тени  померанцевых дерев, щелкал соловьем.       Птицы прилетели, и Василий Львович собрался в Петербург.       Он написал  петербургским  друзьям, и на Мойке у  Демута сняли для него  удобные нумера, не очень дорогие. В Петербурге  Василий Львович  намеревался  прожить  несколько  месяцев, побывать в  свете,  обновить  дружеские связи с  Дмитриевым, которые начали уж угасать, - и, наконец, определить племянника в  пансион к иезуитам. Дел было много.       Приближалось  время  отъезда.  Уже  на  почтовом  дворе  справлялись от  Василья Львовича об удобной коляске для бар и телеге для поклажи и людей.       Сергей Львович  встрепенулся. Отъезд  сына приближался;  между тем, как  нарочно,  случилась  история  с  старым  арапом. Пришлось  откупаться,  чтоб  заткнуть временно глотку жадному африканцу, которого отныне Марья Алексеевна  звала не иначе  как злодей. А сколько дано приказным! Сергей Львович  лишний  раз убедился в черствости  и корыстолюбии приказного  племени которое всегда  ненавидел.       Как  бы то  ни было,  пересчитав  свою казну, Сергей  Львович нашел  ее  поредевшею.  Решено  пойти на жертву:  не был сшит  превосходный  зеленый  с  искрой фрак, с высоким лифом, который  Сергей Львович собирался шить к лету;  была уже  выбрана  модная  картинка,  и Сергей  Львович  уже воображал  себя  облеченным во фрак: оставалось только сунуть в  петлицу цветок. Подумывали о  том,  чтоб  продать Грушку,  которая разленилась и вообще  стала  не нужна в  доме.  Родители  скопидомничали;  обеды  у Пушкиных  становились  все  гаже.  Болдинская дань не помогала.  Стоял июнь месяц.  В один  день Сергей Львович  круто все  изменил: заложил болдинские души, разбогател и успокоился; тотчас  фрак был заказан. Александр мог воспитываться у иезуитов.       Между  тем, раздобывшись  деньгами,  Сергей Львович, как всегда бывало,  занесся. Сам черт  был ему  не брат.  Он с загадочным выражением  поглядывал  иногда  на  Надежду  Осиповну,  и  Надежда  Осиповна   холодела  от  страха:  предприятия Сергея Львовича всегда казались ей сомнительны и даже опасны.  В  один из таких дней он прочел постановление об открытии в Царском Селе  лицея  и взволновался. Он неясно  представлял себе,  что такое лицей,  но внезапная  мысль  пришла  ему в голову. Он  поговорил с  приятелями. Ходил  слух, что в  заведении будут воспитываться великие князья.       Случай,  который  управлял  жизнью  и давал неожиданное  счастье в  два  предыдущие царствования,  снова  представлялся.  Молодой человек  мог  стать  товарищем  игр  будущего  кесаря  или,  гуляя, случайно  повстречать в  роще  императора с  императрицей; так или  иначе,  судьба его решилась. Вспоминали  всем известные анекдоты  прежних царствований.  Сергей  Львович  представлял  себе, что Сашка воспитывается в  Царском Селе,  чуть не во  дворце, и понял,  что   это   случай  единственный.   Иезуиты  показались  ему   уже  не   так  привлекательны.  Вместе  с тем  в  глубине  души он  был  почти  уверен, что  Александра  не  удастся  определить  в новое заведение. Честолюбие его  было  сильно занято. Он трепетал.  Тайком от жены он решился попытать счастья. Чин  и вес  его  были  недостаточны, прошений, он понимал, будет подано  много, и  боялся отказа. Таясь от Надежды Осиповны, он послал прошение о принятии сына  его  в новое учреждение.  Труся, он решил  не  сдаваться:  либо коллеж, либо  Царское Село. Прошение было хорошо написано, но этого одного было мало.       Самая  справка  о  древности  его  рода  нелегко  ему  далась. Пришлось  прибегнуть к  сильной защите Ивана Ивановича Дмитриева. Нужное свидетельство  было  прислано.  Предстательство  поэта,  однако,  убедило  еще  раз  Сергея  Львовича, что поэт и  министр был педант. Подписи министра юстиции Дмитриева  и  графа   Салтыкова  значились   под  свидетельством  незначащим   и   даже  двусмысленным.  Вельможи свидетельствовали,  что недоросль  Александр Пушкин  есть  действительно  законный сын  служащего  в  комиссариатском  штате 7-го  класса   Сергея  Львовича  Пушкина.  Подобное  свидетельство,   без  всякого  сомнения, могло быть добыто по приходской записи.       Старинное  слово "недоросль", осмеянное еще Фонвизиным и  примененное к  его сыну, не только обидело, но и несколько испугало Сергея Львовича.       - Законный или нет в собственном смысле,  это вас, сударь, не касается,  - прошептал он.       Однако подписи и титло министра говорили за себя.       Скрепя  сердце Сергей Львович открыл свои планы брату Василью Львовичу,  предоставив  ему выбирать между  иезуитами  и  лицеем, да написал  короткое,  чрезвычайно  любезное   письмо   Александру   Ивановичу  Тургеневу.   Самому  Александру  отец  раза  два  туманно  говорил  о  Царском  Селе,  в  котором  открывается лицей, но сразу же уклонялся в описания природы и умолкал.       Иезуиты были вернее,  все у них менее  официально, а впрочем, и  они не  верны.  Все должен  был  решить Василий Львович на месте.  Как старый игрок,  Сергей Львович верил в удачу, и вместе самолюбие его было заранее уязвлено.       Он  с  легкой досадой  смотрел  теперь на  сына - стоил  ли  сын  таких  попечений,  забот?  Это был сын первой страсти  -  и вот рос бесчувственным.  Иногда  по  вечерам  он подробно,  с  житейской  мудростью  человека,  много  видевшего, давал  сыну  наставления.  Постепенно он до тонкостей  и  мелочей  вспомнил  Петербург, Невский  проспект,  гвардейскую  молодость,  потерянную  карьеру, и ему самому вдруг смерть  захотелось  туда,  на место несмышленого  юнца. Что Сашка найдет в Петербурге?  Зачем  ему, в самом  деле, понадобился  Петербург? Мог  бы отлично воспитываться и в Москве.  Скольких  трудов стоит  ему воспитание детей!       Было, однако же, поздно менять.       Со вздохом и горечью давал он сыну наставления:       -  Саек в  Гостином дворе и  пирожков  отнюдь не покупай. Тебя обступят  купцы и станут кричать: "Саек, саек горячих!" Эти сайки  -  яд,  и я однажды  чуть не умер от них.       -  На Невском  проспекте,  помни,  ты  можешь  встретить  государя, он,  говорят,  нынче каждый день  гуляет  по Невскому  проспекту. Завидя  его, ты  должен стать вот так и поклониться вот так.       Сергей Львович учил Сашку кланяться и оставался недоволен.       - Так, а не так!       Он побывал  в герольдии:  и  там  толстяк  Сонцев  выдал  свидетельство  Александру в том, что он  происходит из древнего дворянского рода  Пушкиных,  коего герб внесен в общий гербовник. Судьба Александра была устроена. Сергей  Львович сделал для сына все, что мог, и временно забыл о нем.       Во всем этом  и сестрицы - Анна, а за нею и Лизета - принимали участие.  Анна  Львовна  недаром читала "Утренник  прекрасного  пола",  который был ее  настольной  книгой.  Он  был  очень  удобен:   в  конце  книжки  шли  чистые  разграфленные листы - одна графа  для визитов  и посещений,  балов, другая -  для записи карт, выигрыша и проигрыша, а третья - самая большая - для записи  анекдотов и острых слов. Анна Львовна довольно  регулярно вела эти записи. В  анекдоты она помещала все сведения о женской неверности по Москве, а в отдел  острых слов - изречения своих братьев. Первый отдел книжки "Славные женщины"  - был любимым  ее чтением. Ужасные нравы Поппеи, Фульвии и Клеопатры были ей  знакомы.   Цезония,  или   Милония,   которую  наглец   Калигула   показывал  приближенным в виде Венеры, нагою и увенчанной розами,  - всегда вызывала ее  сожаление. Но тут же  был помещен обзор  героинь более тихого нрава, и среди  них  императрица  Катерина I, пожертвовавшая  для выкупа  своего  супруга из  плена от турков все свои  украшения.  Анна Львовна стремилась играть в среде  родных именно такую роль, роль спасительницы.        3

         Прошел май, прошел июнь, а Василий Львович все никак не мог тронуться в  путь.  Сергей  Львович  боялся напомнить ему -  неравно раздумал.  Александр  томился  и  часто  просыпался  среди  ночи в  холодном  поту. Француз, желая  блеснуть   познаниями   питомца,   морил   его    вокабулами   и   правилами  арифметическими. Александр был рассеян и дик. Время шло медленно.       Наконец, когда  уже кончился июль, Василий Львович объявил,  что  едет.  Был назначен день отъезда.       В этот день Арина встала пораньше;  все было давно починено, заштопано,  уложено.  Учебные  книжки, которые брал  с  собою  Александр  Сергеевич, она  разложила  поровней,  чтоб  не  развалились  при тряске; на  окне  нашла она  забытый  томик и, подумав, тоже сунула его  в чемодан. Томик был - мадригалы  Вольтера. Потом осторожно сняла с полок Сергея Львовича самые малые книжечки  в кожаных переплетах  - Александр Сергеевич ими более всего  занимался, да и  книжечки были махонькие. Сергей Львович давным-давно  не подходил  к полкам.  Она уложила тихонько в чемодан и эти книжечки, числом не меньше двадцати.       - Кому здесь нужно, - проворчала она сурово, но не без робости.       Книжки были самого веселого свойства: Пирон, Грекур,  Грессе,  новейшие  анекдоты. Александр Сергеевич, читая их, всегда посмеивался.       - Все веселее будет,  - решила  она.  Ей не сиделось. Сбегала на кухню,  где жарили телятину на дорогу; еще раз почистила платье.       Больше делать  было нечего, и она пригорюнилась. Заглянула  тихонько  в  дверь: Александр Сергеевич спал спокойно и ровно. Такая беспечность поразила  ее.       - Молод, совсем дите еще, - сказала она Никите, - на кого посылают-то.       Никита   не   любил   с  нею   разговаривать,  почитая   женщин  вообще  бестолковыми.       - Для образования, - сказал он неохотно.       -  Для образования, - повторила с сердцем Арина, - у  чужих людей! Плох  был мусье, что ли?       Монфор как воспитатель произвел на Арину самое отрадное впечатление.       Никита не счел нужным ей возражать.       - Всякий обидит, - сказала Арина и поднесла передник к глазам.       - Мусье не обижает, - ровно возразил Никита.       Дворня терпеть не могла Руссло.       - Всё дома, - сказала Арина.       Никита махнул рукой и пошел.       Было жаркое утро, солнце припекало.  Мать,  отец, тетки  сидели чинные,  притихшие и смотрели на отъезжающего  косвенным, посторонним взглядом. Арина  стояла бледная, ни кровинки. На пороге она перекрестила его и пошептала - он  не расслышал. Сердце его сжалось.       Уезжали они по Тверской дороге.       Провожали их до самой заставы.       Василий  Львович,  осмотрев  коляску,  остался  недоволен  и  разбранил  смотрителя. Таково было обыкновение всех путешественников.       В  самый миг расставанья Анна  Львовна, смотря не на племянника,  а  на  братьев, вручила Сашке запечатанный конверт.       - Здесь  сто рублей, это тебе на орехи, -  сказала  она значительно,  -  смотри не оброни.       Сергей   Львович  всплеснул   руками   и  нежно  попенял  сестре.   Она  расточительна.  Василий Львович  был заметно  удивлен. Он  сказал, что берет  деньги на  сбережение; взял конверт,  который Александр держал  в руках,  не  зная, что с ним делать, и положил в карман.       Анна Львовна осталась довольна впечатлением, произведенным  на братьев.  Сашка поблагодарил, но, казалось, не был тронут или поражен. Ничего другого,  впрочем, она от него и не ожидала.       Ямщик уселся, колокольцы залились, и он уехал.       На повороте Василий Львович обратил  на него  важный взгляд свой - юный  птенец впервые покидал  отеческих пенатов. И обомлел: глаза юнца горели, рот  был  полуоткрыт  со странным  выражением,  которого  Василий Львович не  мог  понять; ему показалось, что юнец смеется.