Глава шестая

    1Ни осенью, ни зимою Сергей Львович  на войну не пошел. Война шла теперь  и с французами  и  с  турками.  Старики  московские  говорили  о ней  резко.  Наполеон побеждал; государь, по известиям, плакал. Главнокомандующий, старец  генерал  Каменский,  в  каждом  донесении молил  его  уволить, а вскоре,  по  слухам, и вправду бежал из армии.       Оды писались  и  печатались  ежедневно; многие из  них  были  посвящены  градоначальнику, а под конец всем прискучили. Сергей Львович остыл вместе со  всеми.       Между тем в  Москве шли маскарады, и  на одном из них Сергей  Львович и  Надежда Осиповна были  свидетелями забавной  драки,  происшедшей между двумя  приятелями за прекрасную мадам Кафка; оба вцепились друг другу в волосы. Это  было до крайности забавно, но они мало смеялись, потому что были в ссоре.       Зимою  был  взят  к  Александру  гувернер. Долго  выбирали,  и  наконец  Александра взялся воспитывать не кто иной, как сам граф Монфор. Впрочем, это  был уже не прежний Монфор: нос его заострился  и покраснел, панталоны всегда  засалены, убогое жабо трепалось у него на груди; он был по-прежнему любезен,  но  почти всегда  слишком весел  и  болтлив. По  вечерам он играл немного на  флейте. Спал он в одной комнате с Александром, и мальчик подружился со своим  воспитателем. Шалости Александра француз охотно прощал.       Они много  гуляли по  московским улицам и садам, и воспитатель при этом  лепетал, говорил без умолку. Вскоре Александр узнал о скандальных и забавных  историях французского двора, начиная с маркиза Данжо.       Вставая поутру, француз пил целебный  бальзам, после чего  веселел; пил  его и вечером, если не играл на флейте; с  удовольствием рисовал  на клочках  бумаги все, что приходило на  ум, чаще всего головы  и  ножки парижских  его  подруг; профили были похожи один на другой, а ножки были разные.       Однажды   он   рассказал  мальчику  о  всех   славных  поединках   двух  царствований. Поставив его перед собою на расстоянии трех шагов, он учил его  обороняться. Шпаг у них не было, но Монфор пришел в такой азарт, что крикнул  Александру:       - Вы убиты!       Вообще он часто  рассказывал  Александру о парижском  свете,  театре, а  раз, выпив бальзаму, свесил голову и заплакал.        2

         Весною всей  семьей  поехали  к бабушке Марье  Алексеевне  в  Захарове.  Михайловское было далеко, все там не устроено, и никто их не ждал.       Это была первая дорога  и  первая деревня в его жизни.  Ямщик на козлах  пел одну и ту  же песню  без  конца  и начала, стегал  лошадей,  потом пошли  полосатые версты, редкие курные  избы  и кругом  холмы, поля  и рощицы,  еще  голые и мытые последними  дождями. Он жадно слушал всю эту незнакомую музыку  -  песню колес и ямщика - и вдыхал новые запахи: дегтя, дыма,  ветра. Черные  лохматые псы, заливаясь и скаля зубы, лаяли.       Это  была  столбовая  дорога,  которую иногда  бранили  отец  и дядя, -  холмистая, грязная,  с пустыми сторожевыми будками; помещичьи дома белели на  пригорках, как кружево.       Александру в пути никто не докучал наставлениями. Француз под действием  дороги или бальзама дремал.       Езда полюбилась Александру -  он  не слезал  бы с брички; всех трясло и  подбрасывало на ухабах.       Надежда Осиповна молчала всю зиму.       Сергей Львович, зная, что не получит ответа, и  все же надеясь, сладким  голосом быстро ее спрашивал:       -  Где, душа моя, книжка Лебреня, помнишь, маленькая, я еще намедни  ее  читал  -  не  могу найти, Александр  не взял ли?  -  встречал чужой взгляд и  полное молчание.  Даже то, что Александр взял эту книгу, не занимало ее. Она  умела молчать. Сергей Львович томился и  таял, носил ей подарки, принес даже  раз фермуар на последние; не то старался привлечь внимание другим  - говорил  за обедом, что дичь протухла, со вздохом отодвигая тарелку, не ел дичи. Дичь  была своя, мороженая и действительно протухшая, но Надежда Осиповна молчала.  Сергей  Львович разговаривал с  нею единственно вздохами,  и вздохи его были  разнообразны: то тихие и глубокие, с пришептыванием, то громкие и быстрые.       В пути они  заметно  стали друг к другу ласковее. Перед самым Захаровом  Надежда Осииповна опять надулась; у  Звенигорода Сергей Львович умилился: на  балконе сидела барышня и пела весьма тонким голосом:         Коль надежду истребила       В страстном сердце ты моем         Лицо  у Надежды Осиповны вдруг пошло пятнами,  глаза потускнели,  грудь  сильно дышала. Она, не отрываясь, жадно смотрела в лицо Сергею  Львовичу. Он  заметил ее взгляд, сжался, отвернулся и сказал беззаботно ямщику:       - Погоняй, погоняй - заснул!       Жена его в ревности была страшна, рука у нее была тяжелая.       Заметив,  что  пение  понравилось  Сергею  Львовичу,  Надежда  Осиповна  сказала сквозь зубы:       - Какая старая! Точно комар.       В Захарове  вся  семья разбрелась в  разные  стороны.  Сергей Львович с  французской книжкою в  руках гулял в рощице.  Рощица была  невелика, но туда  девки ходили по ягоды.  Надежда Осиповна сидела над прудом и часами смотрела  на воду.  Что именно привлекало ее внимание, оставалось загадкою для дворни.  Александр же  с гувернером  бродили по  дорогам.  Марья Алексеевна разводила  руками:       - Все врозь!       Дети жили в дряхлом флигеле,  в стороне от господского дома.  В большой  комнате помещалась Олинька  с младшими, у  Александра и Николая с гувернером  была особая комната.       Олинька, востроносая, желтенькая,  миловидная, была ханжой. Тетка  Анна  Львовна научила ее молиться утром и перед сном за папеньку, маменьку, братца  Николиньку,  братца  Лелиньку  и  братца  Сашку.  Олинька  была в  дружбе  с  Николинькой, она с  утра  бегала в  большой  дом  приласкаться  к  бабушке и  матери, и Николинька с нею. Она с нетерпением семенила тонкими ножками, пока  ее не  замечали,  и  сразу приседала.  Бабушка, которая  однажды видела, как  Олинька молилась, ожидая одобрения, осталась недовольна:       - Вся эта богословия Аннеткина да Лизкина - бог с ней. Мироносицы!       Николинька  был любимец  отца; с острым  пушкинским носиком, который он  уже  по-отцовски  вздергивал,  когда  горячился,  вспыльчивый  и  слабый.  С  Александром он, случалось, дирался и бегал на него жаловаться отцу, который,  в свою очередь, жаловался матери.       Ссора родителей  была  на руку  Александру -  его с  Монфором на  время  забыли. Только бабка брала его за подбородок, смотрела долго, серьезно ему в  глаза и, потрепав по голове, растерянно вздыхала.       Из  его  окна  виден  был   пруд,  обсаженный   чахлыми  березками;  на  противоположной стороне чернел  еловый  лес, который своею мрачностью  очень  нравился  Надежде  Осиповне -  он  был в новом  мрачном  духе  элегий - и не  нравился  Сергею Львовичу. Господский дом  и флигель стояли на пригорке. Сад  был обсажен старыми кленами. В Захарове  везде были следы прежних владельцев  - клены и тополи были в два ряда: следы старой, забытой аллеи. В роще Сергей  Львович читал чужие имена,  вырезанные на  стволах и давно почернелые. Часто  встречалась  на  деревьях и старая  эмблема -  сердце, пронзенное стрелою, с  тремя кружками - каплями, стекающими с  острия;  имена были все  расположены  парами, что означало давние свидания любовников.       Захарове  переходило  из  рук  в руки  -  новое,  неродовое,  невеселое  поместье. Никто здесь надолго не оседал, и хозяева жили как в гостях.       Сергей Львович впадал в отчаяние от всей этой семейственной  меланхолии  и помышлял, как бы удрать.       Только бездомный Монфор чувствовал себя прекрасно: свистал, как  птица,  равнодушно  и быстро рисовал виды Захарова, всё одни и те же - зубчатый лес,  пруд, похожий на все пруды,  а на месте господского деревянного дома - замок  с высоким шпилем. Он часто водил Александра в Вяземы, соседнее богатое село,  где  каждый  раз  обновлял  запас  своего  бальзама.  Говорливые  крестьянки  здоровались с барчонком; в селе много уже перевидали захаровских владельцев.  Стояла в Вяземах, накренясь, колокольня, строенная  чуть ли не при Годунове,  рядом  малая церковь, но даже старики  не знали, кто их строил  и что раньше  здесь, в Вяземах, было.       Умирая  от  безделья,  Сергей  Львович вздумал  в праздник  всею семьею  поехать в Вяземы к обедне.       Дряхлая колымага, которая  привезла Пушкиных в Захарове, загромыхала по  дороге,  грозя  рассыпаться. Бабы с  удивлением  присматривались  к  барам и  отвешивали низкие поклоны.       - Вот коляска, что колокол, - говорили они, когда Пушкины проезжали.       Колокол в Вяземах был разбитый.       Сергей  Львович  во  время службы  заметил  бледную барышню,  соседскую  дочку, и украдкой метнул в нее взгляд, но барышня была пуглива и ускользнула  незаметно.  Сергей  Львович  остался недоволен  сельским старым,  полуслепым  иереем, не выказавшим достаточного внимания к захаровским барам.       Вечером затеялся у него разговор с Монфором. Монфор полагал,  что  вера  необходима для простонародья, но из духовных книг твердо знал одну: "Занятия  святых в Полях Елисейских", а в ней более всего  главу о  маскарадах. Сергею  Львовичу  после  вяземской  церкви пришлись  по  душе суждения  Монфора.  Он  решительно почувствовал себя маркизом. Вечер кончился тем, что Монфор прочел  стихи Скаррона о загробной стране:         Tout pres de l'ombre d'un rocher       J'apercu l'ombre d'un cocher,       Qui, tenant l'ombre d'une brosse,       En frottait l'ombre d'un carrosse(1).         Сергей  Львович  был в  восторге и потрепал  по голове  сидевшего рядом  Александра.       В  Вяземах  бывали  базары  столь шумные,  что пьяные песни долетали до  Захарова и огорчали Марью Алексеевну:       - Как на постоялом дворе, и никакого на бар внимания!       Она говорила это тихонько, втайне разочарованная своим новым поместьем.  На захаровских помещиков окрестные мужики обращали мало внимания.      ------------------------------------------       (1) У тени скалы           Я заметил тень кучера,       Который тенью щетки       Тер тень кареты (фр.).       Александр и Николинька  купались, слушали пенье иволги в кустах, ходили  с  Монфором в Вяземы обновлять запас бальзама, и однажды  Александр, отстав,  увидел  чудесное  явление:  в  реке  купалась  полногрудая  нимфа, распустив  волосы.  Она то подымалась, то опускалась в воде. Сердце его забилось. Потом  нимфу окликнули издалека:       - Наталья!       Она ответила кому-то звонко, приставив к губам ладони:       - Ау! - и снова стала  подыматься и опускаться. Вечером, в  первосонье,  кто-то поцеловал его в лоб, Когда через два дня он встретил в рощице барышню  в белом платье, с  цветами в руках, он обомлел и почувствовал, что  жить без  нее  не может  и умрет.  Монфор  поклонился - это была  барышня  из соседней  усадьбы.  Он  нетвердо знал ее фамилию  - Юшкова,  Шишкова, Сушкова, quelque  chose(1) на - ова.       Александр  стал  ходить в рощицу, она долго  не  являлась.  Наконец  он  решил, что  она гуляет там по вечерам, и, обманув бдительность Монфора,  при  свете луны прошелся по  знакомой дорожке. Она сидела на скамье  и  вздыхала,  смотря на  луну. Тонкая косынка вздымалась и опускалась у  нее на груди. Это  была та прозрачная косынка и те  бледные  перси, о которых вместе с луною он  читал в чьих-то стихах.       Она прислушалась;  заслышав шорох,  закрылась веером и громко задышала.  Увидя  Александра, она  удивилась  и засмеялась;  она  точно  ждала  кого-то  другого. Щеки ее пылали, платье  было  легкое. Она заговорила с Александром.  Он хотел отвечать, но голос у него пропал, и он в смятении убежал.        3

         Сергею Львовичу  мирная жизнь  в Захарове да и самое Захарове очертели.  Он не был рожден для сельской тишины. Как-то он сказал за обедом, что должен  спешить в Москву и если в Захарове задержится - карьер его  потерян. Уехать,  однако, ему не пришлось: в самый день его отъезда заболел Николинька и в три  дня умер. Никто не был к этому приготовлен.      ------------------------------------------       (1) Что-то (фр.).           Когда хоронили брата, Александр смотрел  по сторонам. Было теплое утро;  малодушного  отца под руки вели за  гробом; Надежда  Осиповна  молча  шла до  самой  церкви,  никем  не  поддерживаемая.  Олинька,  глядя  на  отца, много  плакала. Когда слезы не шли, она притворно и жалобно всхлипывала; ей в самом  деле было жаль братца. Маленького Левушку несли на  руках, но и он ничем  не  нарушал печального чина:  он  спал. Один Александр был равнодушен. Он вместе  со всеми приложился  к бледному  лбу и не узнал  того, кого еще неделю назад  дразнил. Странное спокойствие мертвеца поразило его. Это была первая смерть,  которую он видел.       Древний  старик  в сермяге  сидел на паперти и  опирался  на  посох. Он  низко, истово кланялся, и медяки падали к его ногам.       Пение птиц и белая каменная  ограда были  для  него  в  это  утро новы.  Древняя звонница  у  церкви  стояла накренясь, угрожая падением. Довременная  тишина и спокойствие были кругом; вяземские бабы  теснились  молча. Тут же у  церкви Николиньку  и погребли.  Мать прижала Левушку к груди и так вернулась  домой.       С этого дня Надежда Осиповна из всех детей замечала одного Левушку. Она  не смотрела на Александра. Зато Сергей Львович теперь за него принялся.       Сергей Львович, ведя жизнь эфемера, не был подготовлен к несчастьям. Он  ничего, кроме  страха,  не почувствовал и впал в  удивительное малодушие. То  болтал как ни в чем  не бывало, то за обедом  внезапно прыскал и  разражался  слезами. С горя он стал подолгу спать.       -  Que la volonte  du ciel soit faite!(1) - говорил он  иногда с шумным  вздохом и разводил руками.       Встревоженный и раздосадованный тем,  что Александр не плачет,  а также  тем,  что  сам не  всегда  чувствует горе,  Сергей  Львович  упрекал  его  в  бессердечии   и  черствости.  Надежда   Осиповна,   равнодушная   ко  всему,  прислушивалась.  Они примирились после  смерти сына и  сошлись  взглядами на  Александра  и  его  поведение.  Александр   был  холодный,  бессердечный   и  неблагодарный; Монфор не имел на него влияния - influence, которого ожидали.      ------------------------------------------       (1) Да свершится воля неба! (фр.)           Не дождавшись осени, Пушкины выехали. В это утро Александр был особенно  тревожен и перед самым отъездом пропал. Его нашли в роще; он сидел на земле,  прижавшись к скамейке.       Загрохотала несчастная пушкинская колымага,  рассыпавшаяся  от сухости,  немазаная, со стонущими колесами.       Бездомный  француз, подкрепившись  бальзамом,  лепетал,  сидя  в  одной  телеге с Александром:         Oh! l'ombre d'un cocher!       Oh! l'ombre d'une brosse!       Oh! l'ombre d'un carrosse!'