69

Сергею Есенину Вы ушли,    как говорится,           в мир иной. Пустота...     Летите,        в звёзды врезываясь. Ни тебе аванса,        ни пивной. Трезвость. Нет, Есенин,       это         не насмешка. В горле    горе комом —          не смешок. Вижу —      взрезанной рукой помешкав, собственных      костей         качаете мешок. — Прекратите!      Бросьте!           Вы в своём уме ли? Дать,   чтоб щёки      заливал           смертельный мел?! Вы ж    такое      загибать умели, что другой      на свете          не умел. Почему?     Зачем?        Недоуменье смяло. Критики бормочут:         — Этому вина то...   да сё...     а главное,            что смычки¹ мало, в результате       много пива и вина. — Дескать,     заменить бы вам            богему                  классом, класс влиял на вас,          и было б не до драк. Ну, а класс-то       жажду           заливает квасом? Класс — он тоже         выпить не дурак. Дескать,   к вам приставить бы          кого из напосто̀в² — стали б    содержанием            премного одарённей. Вы бы    в день       писали           строк по сто́, утомительно       и длинно,                как Доронин³. А по-моему,      осуществись            такая бредь, на себя бы      раньше наложили руки. Лучше уж      от водки умереть, чем от скуки! Не откроют       нам         причин потери ни петля,      ни ножик перочинный. Может,     окажись         чернила в «Англетере», вены    резать       не было б причины. Подражатели обрадовались:             бис! Над собою     чуть не взвод           расправу учинил. Почему же     увеличивать            число самоубийств? Лучше     увеличь        изготовление чернил! Навсегда     теперь        язык           в зубах затворится. Тяжело      и неуместно            разводить мистерии. У народа,      у языкотворца, умер   звонкий       забулдыга подмастерье. И несут     стихов заупокойный лом⁴, с прошлых     с похорон          не переделавши почти. В холм    тупые рифмы          загонять колом — разве так      поэта         надо бы почтить? Вам   и памятник ещё не слит, — где он,    бронзы звон            или гранита грань? — а к решёткам памяти          уже            понанесли посвящений       и воспоминаний дрянь. Ваше имя      в платочки рассоплено, ваше слово       слюнявит Собинов и выводит      под берёзкой дохлой — «Ни слова,    о дру-уг мой,           ни вздо-о-о-о-ха».⁵ Эх,   поговорить бы и́наче с этим самым       с Леонидом Лоэнгринычем!⁶ Встать бы здесь       гремящим скандалистом: — Не позволю       мямлить стих               и мять! — Оглушить бы       их           трёхпалым свистом в бабушку      и в бога душу мать! Чтобы разнеслась        бездарнейшая по́гань, раздувая     темь       пиджачных парусов, чтобы   врассыпную          разбежался Коган⁷, встреченных       увеча          пиками усов. Дрянь    пока что        мало поредела. Дела много —        только поспевать. Надо    жизнь       сначала переделать, переделав —       можно воспевать. Это время —       трудновато для пера, но скажите      вы,        калеки и калекши, где,   когда,      какой великий выбирал путь,    чтобы протоптанней             и легше? Слово —     полководец          человечьей силы. Марш!   Чтоб время        сзади             ядрами рвалось. К старым дням        чтоб ветром             относило только    путаницу волос. Для веселия        планета наша           мало оборудована. Надо   вырвать       радость            у грядущих дней. В этой жизни       помереть            не трудно. Сделать жизнь          значительно трудней.⁸ 1926 г. Маяковский работал над стихотворением около трёх месяцев. Рукопись была сдана в издательство «Заккнига» 25 марта 1926 года. Впервые вышло в газете «Заря Востока» 16 апреля 1926 года. Стихотворение «Сергею Есенину» Маяковский считал «наиболее действенным» из своих стихов первой половины 1926 года. Поэт писал: «Для него не пришлось искать ни журнала, ни издателя, — его переписывали до печати, его тайком вытащили и напечатали в провинциальной газете, чтения его требует сама аудитория, во время чтения слышны летающие мухи, после чтения люди жмут лапы, в кулуарах бесятся и восхваляют, в день выхода появилась рецензия одновременно из ругни и комплиментов». ¹ Смычка — термин, выражавший в первые годы после революции идею союза рабочего класса с крестьянством («смычка города с деревней»). ² Дескать, к вам приставить бы кого из напосто̀в — стали б содержанием премного одарённей. — Напостовцы — писатели и критики, группировавшиеся вокруг журнала «На посту». Журнал сыграл отрицательную роль в развитии советской литературы. Считая себя призванным направлять развитие всего литературного процесса в СССР нередко применял «методы» командования вопреки указаниям партии о необходимости проявлять тактичность по отношению к литературным группам и объединениям, близким Советской власти. ³ Иван Доронин (1900–1978) — советский поэт, опубликовал в 1925 году поэму «Тракторный пахарь». Смысл сравнения с Дорониным Маяковский объяснял так: «Почему как Доронин, а не как расстояние до Луны, например? «Железный пахарь» длиннее дороги до луны. 4000 строк Доронина поражают однообразием 16 тысяч раз виданного словесного и рифменного пейзажа». ⁴ И несут стихов заупокойный лом, с прошлых с похорон не переделавши почти. — Смерть Есенина вызвала широкий отклик в литературе. Маяковский так говорил об этом: «Появились стихи, воспоминания, очерки и даже драмы. По-моему, 99% написанного о Есенине просто чушь или вредная чушь. Мелкие стихи есенинских друзей. Поэтически эти стихи не могут впечатлять. Эти стихи вызывают смех и раздражение». ⁵ Ваше имя в платочки рассоплено, ваше слово слюнявит Собинов и выводит под берёзкой дохлой — «Ни слова, о дру-уг мой, ни вздо-о-о-о-ха». — Леонид Собинов (1872–1934) — русский оперный певец. В январе 1926 года выступал на вечере памяти Есенина. Объясняя свой полемический выпад, Маяковский, по словам Павла Лавута, говорил: «Вскоре после смерти Есенина в помещении Художественного театра состоялся вечер его памяти. На фоне тощей, надломившейся берёзки выступали с «прочувствованными» речами ораторы. Затем Собинов тоненьким голоском запел: «Ни слова, о друг мой, ни вздоха, мы будем с тобой молчаливы...» — хотя молчалив был один Есенин, а Собинов продолжал петь. Вот вся эта обстановка произвела на меня удручающее впечатление». «Ни слова, о друг мой!» — романс Чайковского на стихи Алексея Плещеева. ⁶ Эх, поговорить бы и́наче с этим самым Леонидом Лоэнгринычем! — Одной из лучших ролей Леонида Собинова считалась роль Лоэнгрина в одноимённой опере Вагнера. ⁷ Пётр Коган (1872–1932) — критик и историк литературы, с которым Маяковский часто полемизировал. Образ Когана в стихотворении является собирательным. ⁸ В этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней. — Перифразировка последних строк предсмертного стихотворения Есенина: «В этой жизни умереть не ново, но и жить, конечно, не новей».