Глава 20

Опять-таки в это же время разразилась гражданская война на Керкире, известной нам ныне как остров Корфу, а вскоре она перекинулась почти на весь греческий мир. Поскольку Керкира была первой, случившееся на ней запомнилось крепче всего. А именно: тайная организация восьмидесяти олигархов задумала, при поддержке Коринфа, силой свергнуть демократическое правительство. Неожиданно напав на Сенат, они закололи кинжалами и главу демократического государства, и с ним еще человек шестьдесят, как сенаторов, так и частных лиц.

Однако народ восстал против олигархов и отогнал их, отчего и началась гражданская война.

И если в мирное время никакая из партий, участвующих в гражданских распрях, не имела ни предлога, ни склонности просить о вторжении Афины либо Спарту, то теперь, когда два этих государства воевали, каждая партия любого из городов, возжелав революции, легко находила себе союзников, помогавших ей одним ударом сокрушить противника и укрепить свои позиции.

Там, где ведется война, есть и поборники войны, так что демагог Клеон отвергал предложения Спарты о мире, содержавшие условия, которые определенно принял бы Перикл.

То, что демократия может быть настолько воинственной, ничуть не странно.

То, что демократия может отказывать всем прочим в правах, которые для себя почитает естественными, тоже мало кого удивляет.

— На чьей вы стороне? — вот издевательский вопрос, с которым то и дело обращался к своим оппонентам Клеон и поддерживающий его радикальный кружок дельцов и милитаристов.

Людей, которые противились его военной политике и мешали его администрации присваивать непомерные полномочия, он злобно обличал как трусов, предателей, проспартанцев и неафинян.

Каждая из воюющих друг с дружкой партий провозглашала, что борется за свободу.

И каждая была права.

Демократы боролись с тиранией меньшинства.

Олигархи боролись с тиранией большинства.

В общем же и целом, богатые поглядывали в сторону Спарты, а бедные и не очень — в сторону Афин.

И Спарта, и Афины именовали членов тех партий, которых они поддерживали, «бойцами свободы».

И та и другая имели для этого основания.

Все эти партии боролись за свободу от правления других партий.

Клеон произносил громовые речи о заговоре «столь обширном», что он способен оледенить сердце всякого афинянина, в жилах которого течет горячая кровь. Он заявил, что может сию же минуту представить список трехсот пятидесяти афинян, питающих изменнические пролакедемонианские настроения.

Каждый, кто не был сторонником войны, являлся сторонником лакедемонян.

— На чьей вы стороне? — завывал и взрыкивал он, стуча ногами в помост Народного собрания. То же самое он заставлял повторять и публиковать членов своего кабинета и сочинителей его речей.

Клеон добивался, чтобы ему развязали руки по всем статьям, обвиняя каждого члена Народного собрания, каждого государственного деятеля и каждого военачальника, который ему противился, в том, что тот является либо ненамеренным прислужником спартанизма, либо намеренным приспешником спартанского правительства, если не хуже.

— Мы видим здесь, — орал он, стоя на подиуме, — подрывное влияние сторонников спартанского правительства, предпринимающего очень хорошо организованные усилия по воздействию на голосование членов Народного собрания. При нашей системе свободного управления такие влияния не считаются преступлением, носящим антиафинский характер, — соглашался Клеон, — но это не означает, что мы можем им попустительствовать.

Когда ему недоставало фактов, он разглагольствовал о моральных обязательствах по предоставлению военной помощи всем партиям и партийкам других городов, которые таковой помощи просят.

— Позорное поражение наших союзников в каком бы то ни было городе, — заклинал он собрание, — все равно вынудит нас ввести туда наши войска.

Он старался не упоминать о том обстоятельстве, что то один, то другой союзник Афин неизменно противился проводимой афинянами политике и что многие из кровопролитных войн, развязанных демократическими Афинами, были направлены против союзников, возмечтавших о независимости и праве на самоопределение.

То, что в Митилене, на Керкире и в некоторых других городах олигархические движения выпестовали заговоры, направленные на насильственное свержение демократических правительств, отчасти подкрепляло приводимые им аргументы и сообщало некоторую достоверность его доводам.

Он был циником, который, вероятно, и сам не до конца верил в собственные сенсационные россказни. Однако он понимал, что эти россказни помогут его политической карьере, и наслаждался властью над чувствами своих слушателей. Всякий знал, что на него работают осведомители; никто не знал, кто они и сколько их. Даже люди, которые не были его осведомителями, похвалялись своей принадлежностью к агентам правительства, а правду они говорят или врут — никто толком сказать не мог.

Предпочитавшие мир патриоты вроде Аристофана были ославлены как подстрекатели мятежа. Клеон призвал Аристофана к суду за пьесу, в которой тот винил Перикла в развязывании войны, а Клеона и афинян в том, что они ее продолжают.

Поскольку в Афинах существовала свобода слова, Аристофана оправдали.

На следующий год, в комедии «Ахарнейцы», Аристофан ответил ударом, нанесенным со сцены театра, заявив, что ненавидит Клеона, с которого следовало бы содрать кожу на сапоги для всадников, что Клеон притащил его в Совет, чтобы покончить с ним, и разразился бесконечным потоком клеветы, бурей брани, потопом лжи; при этом Аристофан обвинил Клеона в мошенничествах и интригах, назвав его девкой, отдающейся тем, кто больше заплатит.

На следующий год, во «Всадниках», он назвал Клеона «пафлагонийским дубильщиком», «наглым негодяем», «воплощением клеветы», высокомерным и бесчестным рабом, который делает жизнь других людей нестерпимой и от которого нужно избавиться, «свирепым хозяином», «ненасытным пожирателем бобов», который «громко пукает и храпит», «злюкой», «раболепной дворнягой», «скандалистом», «отвратником», «зияющей прорвой награбленного добра», «мерзавцем тысячу раз на дню», «притворой», «унылым плутом», «вором», «мошенником, перескакивающим от одного вымогательства к другому» и «гребущим обеими руками из общественной казны», «ревизором задниц», обладающим «образованностью свиньи», человеком, день смерти которого станет счастливым днем для всех афинян и для их потомства.

Все это Аристофан писал о единовластном правителе военного времени, достигшем пика своей популярности.

Афины проголосовали за присуждение обеим пьесам первых наград.

Как и за то, чтобы Клеон продолжал войну.

— На чьей вы стороне? — словно в бреду, разорялся Клеон. — Это голосование относительно военной помощи и действий, которых я требую, покажет, стоит ли демократическая партия за меня и за интересы свободных Афин или за олигархов Спарты и Коринфа, не делающих тайны из своего намерения уничтожить Афины и все, за что мы выступаем.

Начав войну, Афины и Спарта почитали нормальным сеять раздоры в городах, склоняющихся на сторону противника. Там, где несогласие отсутствовало, они изо всех сил старались его посеять. Каждая из сторон погрязла в заговорах, имевших целью переманить в свой лагерь либо свергнуть — силой или иными средствами — правительства даже тех городов, которые желали остаться нейтральными. Беспорядки распространились по всему этому третьему миру, и олигархи, подстрекаемые Спартой, строили козни и восставали против демократов, а демократы, подстрекаемые Афинами, строили козни и восставали против олигархов.

И оттого мир греков постигли многие горести и бедствия, каковые случались и будут случаться до той поры, пока не изменится сама природа человека.

В пору мира и процветания государства даже отдельные личности проникаются сравнительно мягкими чувствами, война же, при которой людям уже не удается легко удовлетворять свои повседневные нужды, является, как говорит Фукидид, учителем насилия, сообщающим большей части людей черты и привычки, вполне отвечающие тем условиям, в которых они существуют.

Происходила порча языка.

Обычное восприятие слов в их отношении к вещам изменялось в соответствии с представлениями людей.

Безрассудная отвага воспринималась теперь как доблестная верность своей партии.

Благоразумная осмотрительность — как замаскированная трусость.

Умеренность — как личина постыдного для мужчины малодушия.

А умение видеть все стороны вопроса означало, что обладающий им человек ни на какие действия не способен.

Безудержная вспыльчивость признавалась подлинным достоинством мужа, а склонность к осторожному обдумыванию — благовидным предлогом, позволяющим уклониться от действия.

Горячие головы вызывали доверие, а те, кто с ними спорил, — подозрение.

Человек, преуспевший в составлении какого угодно заговора за спиною врага, признавался проницательным мудрецом, а человек, раскрывший заговор прежде, чем тот созрел, — мудрецом еще большим.

С другой стороны, о человеке, к заговорам не склонном, говорили, что он подрывает единство партии, что он-де трус, испугавшийся противника.

Короче говоря, ударить первым того, от кого ожидаешь вреда, считалось делом столь же похвальным, как и донести на того, кто никому никакого вреда причинять не желает.

Отомстить же было куда важнее, чем не потерпеть ущерба, дающего повод для мести.

Победа, достигнутая путем предательства, приносила победителю звание человека, обладающего великим умом.

И то сказать, большая часть мерзавцев предпочитает слыть скорее ловкими плутами, нежели честными простаками. Первое звание наполняет их гордостью, второе — стыдом. Причина же всех этих зол — жажда власти, коренящаяся в алчности и честолюбии.

Ибо люди, возглавлявшие украшенные звучными названиями партии обеих сторон, хоть и провозглашали кто «равноправие народных масс перед законом», кто «ограниченное владычество знати», кто «надежное и твердое правление консервативной аристократии», на деле стремились к единоличному господству над государственной машиной.

В этой борьбе за власть не существовало запрещенных приемов, и все эти люди упивались недолгой враждой, вынося неправедные обвинительные приговоры или насилием одолевая противников.

Что же до граждан умеренных, ни к одной из партий не примкнувших, то этих лупили с обеих сторон — либо за нежелание участвовать в общем деле, либо из чистой зависти к тому, что они глядишь да и выживут.

Так и получилось, что в результате всех этих революций греческий мир пропитался порочностью в чистом ее виде, отчего простейший взгляд на вещи, всегда служивший отличительным признаком благородных натур, стал предметом презрительных насмешек и понемногу сгинул, тогда как взаимная вражда двух идеологически различных миров в сочетании с всеобщим недоверием распространилась повсеместно.

И в массе своей наибольшую живучесть проявили люди с подлым складом ума, они-то и вышли победителями.

Эти люди начинали действовать не задумываясь. С другой стороны, их противники, полагавшие, будто нет никакого смысла приобретать посредством действия то, что достижимо рассуждением и познанием, утрачивали осмотрительность, облегчая тем самым задачу их уничтожения, отчего и гибли в больших количествах.

Природа человека, восторжествовавшая над законами и приобретшая обыкновение творить зло ни на какие законы невзирая, с радостью выявляла необузданность правящих ею страстей, враждуя со всем, что выше ее.

Именно на Керкире, окруженной шестьюдесятью афинскими кораблями, и произошло впервые большинство этих злодеяний, именно здесь люди в первый раз выказали страсти, владеющие ими в пору революции и гражданской войны.

Это уже было похуже морового поветрия.

Они похватали всех врагов, каких смогли отыскать, и всех казнили.

Затем они вошли в храм Геры, где, моля о защите, искали убежища остатки олигархической партии, не менее четырехсот человек. Около полусотни из этих людей они уговорили предстать перед судом и всех осудили на смерть.

Большая часть остальных, увидев, что происходит, решилась расстаться с жизнью прямо на этой священной земле. Одни повесились на деревьях, другие тоже управились с собой как сумели.

Все семь дней, которые оставался на острове командующий эскадрой с его шестьюдесятью кораблями, жители Керкиры продолжали резать тех своих сограждан, в которых видели личных врагов.

Смерть здесь царила во всех ее видах, и все ужасы, которым еще предстояло продолжиться в те времена, все произошли тогда на Керкире — и даже худшие.

Трудно поверить в это, но отцы убивали своих сыновей.

Легче поверить в то, что людей выволакивали из храмов и убивали на их ступенях, а то и резали на алтарях. Иных же замуровали в святилище Дионисия, где они и погибли.

Ответственность за окончательную резню, говорит Фукидид, следует во многом возложить на афинских военачальников: во-первых, они позволили обмануть себя и отдать населению пленных, сдавшихся под обещание, что им сохранят жизнь и судить их будут в Афинах; а во-вторых, они сочли разумным глядеть в другую сторону.

Керкиряне заперли пленных в большом здании. Затем они стали выводить их оттуда по двадцать человек, пропуская между двумя рядами гоплитов; связанные попарно пленники шли, получая удары дубинками и кинжалами от стоявших в два ряда людей, особенно усердствовали те, кто узнавал в проходящем личного врага. Следом шли люди с бичами, хлеща ими тех, кто, по их мнению, не слишком спешил.

Так из здания вывели около шестидесяти человек и всех убили без ведома тех, кто оставался внутри, полагая, что их товарищей отводят в какое-то другое место отсидки.

Когда же они поняли, что происходит, они воззвали к афинянам о помощи, говоря, что, если тем хочется видеть их мертвыми, пусть убьют их своими руками.

И они отказались выходить из здания и внутрь никого не впускали, насколько это им удавалось.

Керкиряне не стали ломать дверей. Взамен они забрались на крышу и, разобрав ее, стали швырять сверху черепицу и пускать стрелы.

Люди внизу пытались обороняться, как могли, и в то же время многие из них стали убивать себя, вонзая в горло стрелы, пущенные врагами, или удавливаясь шнурами от каких-то нашедшихся в здании кроватей либо полосками ткани, нарезанными из собственных одежд.

И пока длилась ночь — ибо ночь пала на их несчастья, — все они погибли, кто убив себя тем или иным способом, кто — пораженный снарядами и стрелами, которые пускали в них засевшие на крыше люди.

Когда же настал день, керкиряне свалили тела на фуры, бросая их и вдоль и поперек, и сволокли за город, в общую могилу.

Захваченных женщин продали в рабство.

Так народная партия завершила затянувшуюся на долгое время революцию — по крайней мере в том, что касается этой войны; ибо в городе больше не осталось олигархов, которых стоило брать в расчет.

Афиняне же, увидев со своих кораблей, что порядок восстановлен, отплыли на Сицилию, дабы продолжить военные действия плечом к плечу с тамошними своими союзниками.

Война — учитель насилия, говорит Фукидид.

Ни одна из сторон не совершала жестокостей, которых не повторила бы другая.

Горло резали и там и тут.

В Афинах же жизнь текла обычным своим чередом. Несмотря на летние вторжения спартанцев, редко продолжавшиеся дольше сорока дней, были поставлены «Царь Эдип» и «Электра» Софокла, а также «Ипполит» Еврипида. Без перерывов проводились в греческом мире Олимпийские игры. Послы, шпионы и вожди террористов съезжались на спортивные соревнования, чтобы вступить в новые коалиции. Несколько позже Алкивиад устроил грандиозный спектакль, выставив на состязания квадриг семь экипажей, обошедшихся ему в небольшое состояние, и завоевав три из четырех первых призов. Празднуя эту победу, Алкивиад закатывал пиры и, желая показать, какое высокое положение занимает он у себя дома, использовал на них, как свою собственную, принадлежавшую Афинам серебряную посуду.