Попытка восьмая: Океан веснушек

Он присматривается к ней так пристально и, казалось, прожигает насквозь, что Гермиона невольно ёжится, тут же списывая это на прохладный ночной воздух. Она упрямо избегает смотреть ему в глаза и, откинув прядь шоколадных волос назад, въедается взглядом в его щёку, с тоской и какой-то ноющей болью в груди понимая, что, пожалуй, она бы лучше каждое утро считала его веснушки на щеках, на которых проступают определённо великолепные ямочки, когда магистр шуточек улыбается. А улыбается он почти всегда. Но только, почему-то, не сейчас. — Грейнджер, — на выдохе. — Уизли, — на вдохе. Он слегка улыбается, щурится и, аккуратно, так нежно, с каплей испуга и надеждой в глазах, проводит рукой по её щеке, на что Гермиона неосознанно поддаётся вперёд, вызывая громкий вдох у Фреда, который наклоняет голову в бок, ловя, похоже, каждое её движение. — Однажды, — начинает Фред, приближаясь фактически на миллиметр, но Грейнджер замечает, делая тоже самое, — одна маленькая, вздорная, гордая, чертовски умная и, определенно, прекрасная девчонка, призналась в любви полному идиоту и дураку. — А дальше? — просит Гермиона, когда они приближаются к друг другу ещё ближе. — О, дальше последовал просто неописуемый кошмар. Он отверг её, представляешь? — Безумство, — соглашается Грейнджер, кивая головой. А он ещё ближе. — А потом, как и полагается, в общем-то, по законам жанра, этот недопринц пожалел о своём просто кошмарном поступке. — Ох, — Грейнджер неверяще мотает головой, и Фред, поддаваясь какому-то странному порыву, шепчет: — Ты удивительная, Грейнджер. И не успевает Гермиона что-то ответить, как он делает предупреждающий жест, призывая её к молчанию. — А потом он понял, что, похоже, ударился где-то головой, если решил потерять её. Она вспыхивает, а Уизли, наклоняясь просто непозволительно близко, шепчет, обдавая её щеку горячим дыханием: — Ты случайно не знаешь финал этой великолепной истории? Гермиона, кажется, готова расплакаться, и пока удивлённый Фред пытается понять, где же он оплошал, тёплые, влажные — «Мерлин» — просто сносящие крышу губы, прикасаются к его, взрывая что-то внутри и даря то самое наслаждение, о котором, думает Гермиона, пишут в её любимых книгах. Этот медленный, тягучий, словно расплавленный шоколад на губах, поцелуй, увлекает, обезоруживает, цепляет, «наполняет его.» И в этот раз он готов умереть по-настоящему. Просто — раствориться, утонуть, захлебнувшись её такой нужной, тёплой влагой во рту, разбиться, сгореть, опалённый её жгучим, таким чертовски необходимым ему дыханием. Гермиона отрывается, чтобы сделать глоток воздуха — «она для него и есть воздух», — а Фред, облизывая влажные, слегка припухшие губы, вдруг резко прижимает её к себе, шепча куда-то в непослушные кудри: — Грейнджер, пошли со мной в Хогсмид? А она смеётся так легко, рассыпчато и открыто, что Фред заражается её смехом и, ловя взглядом холодный свет луны на её щеках, думает, что, пожалуй был бы очень не против каждое утро считать веснушки на её щеках. И ему не нужны никакие звезды.