15

Мы пробираемся через море шляп, и, хотя мне очень хочется снять руку с локтя Джуна, я действительно нуждаюсь в нем, чтобы не потерять равновесие. Каблуки путаются в траве, и я мысленно рисую себе ужасающие фотографии: я лежу, растянувшись на земле, и блузка у меня задрана выше головы.Лучше уж цепляться за этого недоделанного мистера Дарси.– Итак, – говорит Нам, когда мы проходим мимо нескольких высоких столов, уставленных хрустальными бокалами с шампанским, – это «Ан райс». Просто гэльское слово, которое обозначает «скачки». Не самое оригинальное название, но…Я останавливаюсь, глядя на него из-под шупальцев:– Блин.Он тоже смотрит на меня и убирает руку.– Что?В отдалении раздается нечто вроде звука фанфар; посмотрев на трибуну, я вижу, как Джун и моя сестра машут зрителям, а те вежливо хлопают. Несколько женщин, которые стоят у столов с напитками, усмехаются, мельком взглянув на Рози, а потом хмурятся.– Мне неинтересно знать про скачки, – говорю я Джуну. – Не сомневаюсь, что это очень увлекательно и исторически ценно, но такого рода информация мне ни к чему.Я кивком указываю на женщин, которые отходят от стола, и хотя бы отчасти удовлетворяюсь, наблюдая, как они ковыляют на шпильках по сырой траве.– Зато я не прочь выяснить, отчего люди ухмыляются, глядя на мою сестру.Джун вздыхает и, к моему удивлению, ослабляет галстук.– Давай что-нибудь выпьем, – предлагает он.Мы подходим к полосатому желто-белому шатру. Он говорит «подожди здесь» и ныряет внутрь, оставив меня у входа. Нужно было взять с собой телефон – тогда я мог бы притвориться, что кому-то пишу. Но вместо этого приходится неловко стоять с фальшивой улыбкой на лице, стараясь не замечать, что на меня смотрят.Одна дама, например, буквально глазеет. Даже пялится. Она немолода, лет пятидесяти, но там и сям ее явно омолодили и подтянули: кожа на лице выглядит туже, чем обычно бывает. Женщина тонкая и стройная, вся в черном, не считая огромной охапки желтых перьев на голове. К моему ужасу, она останавливается прямо передо мной.– Итак, – говорит омега с запахом ладана, поджимая губы, – ты и есть очередная американский претендент? Вот еще несчастье…А я-то думал, что Джун – сноб. Да эта тетка даст ему сто очков форы. Она смотрит на меня, как на собачье дерьмо, прилипшее к подошве.Я знаю, что нужно просто не обращать внимания. Надо вежливо улыбнуться и пробормотать какую-нибудь учтивую банальность.Но я, черт возьми, сын Пак Чанёля.– А то! – бодро заявляю я. – Приехал, чтобы выбросить чай в гавань и выйти замуж за всех ваших принцев.Моя собеседница сжимает губы еще плотнее; если бы верхняя часть лица у нее была способна двигаться, она бы угрожающе сузила глаза.– Очаровательно, – сообщает она таким тоном, который дает понять, что думает она совершенно обратное. – А я-то считала, что самый большой конфуз семейства Бэрдов за последнее время – это твоя сестра.Во мне вспыхивает гнев. Признаю, я не создан для светской жизни, но Розэ? Розэ – воплощенное совершенство, и я никому не позволю говорить о ней гадости.– У вас прелестная шляпа, – произношу я, улыбаясь как можно слаще. – Не сомневаюсь, смерть птички того стоила.Вокруг раздается приглушенное бормотание. Кто-то ахает, кто-то сдавленно хихикает, кто-то шепчется. Я впервые вспоминаю, что вокруг куча народу, и мысленно даю себе пинка. Ежу понятно, что меня нельзя подпускать к великосветским особам, поскольку я не в состоянии следить за языком.Как Рози и сказала.Женщина с желтыми перьями слегка вскидывает подбородок и величественно отплывает. Удивительно, что трава под ней не замерзла.– Вот, попробуй.Джун держит в каждой руке по бокалу. Они до краев полны холодным чаем с кусочками фруктов… кажется, среди кубиков льда я вижу даже огурец. Джун изучает толпу, и на лбу у него появляется складка.– Что-то случилось, пока меня не было?– Кое-кто мне нахамил, и я вызвал международный инцидент, – отвечаю я, с благодарностью принимая запотевший бокал.И чуть не давлюсь.Не знаю, что в нем, но это не чай. Напиток одновременно сладкий и горький, с легким привкусом какого-то лекарства. Эта штука, как бы она ни называлась, не особенно крепкая, но человеку, который только раз в жизни выпил полбутылки теплого пива, хватит за глаза. Я вытираю слезы, а  Намджун ошалело смотрит на меня.– Что это? – с трудом выговариваю я, возвращая ему бокал.Он берет его, от спешки чуть не уронив оба, и теперь на нас точно глазеют, возможно, потому, что на моем лице написано предчувствие близкой смерти.– «Кубок Пимма», – отвечает Намджун, и я машу рукой, намекая, что этого объяснения недостаточно.Он продолжает тупо смотреть на меня. Тогда я закатываю глаза и говорю:– Я понятия не имею, что это.Как будто я сказал, что никогда в жизни не видел собак или красного цвета. Джун с огромным недоверием в голосе произносит:– Это коктейль. Очень популярный здесь летом. Его всегда подают на скачках и регатах.Наконец я снова могу дышать – и вытираю заслезившиеся глаза пальцем, надеясь, что не размазал макияж.– И что в нем?– Много всего.Я выжидающе смотрю на Джун, и он покашливает:– В основном джин.– Очаровательно.Джун относит оба бокала обратно в шатер. Когда он появляется вновь, в руках у него стакан воды со льдом.– Это лучше? – спрашивает он, протянув его мне.Я киваю:– Спасибо.Несколько секунд мы неловко молчим, и наконец я откашливаюсь, поворачивая в руках запотевший стакан.– Ну а теперь, когда смерть от отравления мне уже не грозит, колись.Джун по-прежнему наблюдает за мной, слегка нахмурясь. Волосы вьются у него надо лбом, руки засунуты в карманы.– «Колись», – медленно повторяет он.– Объясни, почему все здесь усмехаются. Я думал, в Шотландии любят Эл.На лице у Намджуна появляется понимание. Он слегка покачивается на каблуках:– А.Он смотрит вокруг, и я замечаю, что цилиндр, который он держал в руках, куда-то делся. Надеюсь, навсегда, потому что, честное слово, никого нельзя принуждать к ношению таких вещей.– Давай немного прогуляемся? – предлагает он и снова подставляет мне локоть.Я опираюсь на него, и мы уходим из толпы, направляясь к ограде вокруг ипподрома.Облако ненадолго набегает на солнце, и свет меняется. Джун ставит начищенный ботинок на нижнюю перекладину ограды.– Не знаю, как сказать это и не показаться мажором, – наконец признается он, и я искоса гляжу на него.– Намек понят, уже слишком поздно, – буркает Джун, глядит на небо и говорит: – Простые люди любят твою сестру. Они говорят, что она практичная, добрая, умная…– Это всё правда, – говорю я, положив на забор обе руки, в одной из которых бокал.Джун кивает.– Да. Но эти люди, – он кивком указывает на бурлящую позади нас толпу, – предпочли бы видеть в качестве будущей королевы кого-нибудь из своей среды.– А ты? – спрашиваю я и отхлебываю еще воды.Намджун удивленно поворачивается ко мне. Когда он не смотрит на мир свысока, нетрудно вспомнить, что он довольно мил, во всяком случае эстетически привлекателен, со своими изящными скулами и красивыми глазами.– Мне нравится Рози, – говорит он.Это, конечно, не ответ, но я не настаиваю и вновь принимаюсь разглядывать ипподром.– И как же ты угодил в число Королевских Мародеров? – интересуюсь я. – Честно говоря, ты на них совсем не похож.– Это комплимент? – спрашивает Джун, и я пожимаю плечами.Сделав глубокий вдох, он тоже кладет руки на верхнюю перекладину:– Мы с Юном познакомились в Грегорстоуне.– Та жуткая школа для мальчиков, где-то на севере, где учился Джин? Рози про нее упоминала. Подъем в шесть утра, холодный душ и овсянка?Джун слегка морщится и поднимает руку, чтобы пригладить волосы.– Та самая. Шотландские принцы учатся там с начала девятнадцатого века. И, – добавляет он, стукнув мыском ботинка по нижней перекладине, – мальчики из семьи Монтгомери тоже.Я поднимаю бровь, ожидая продолжения, и он говорит:– Мы такие же, как Шербет. Придворные. Титулы, большой дом – иногда два или три. Одни из нас богаты, другие на мели. Наши семьи на протяжении поколений были связаны с членами правящей династии. Отец Шербета чуть не женился на матери Джина и Юна. Родители в конце концов отослали ее в Париж, чтобы разлучить их. Они надеялись, что она влюбится в кого-то более подходящего на роль принца-консорта. Так и произошло. Папа Шербета, пожалуй, так после этого и не оправился. Он очень надеялся получить корону.Я морщу нос:– То есть он больше переживал из-за того, что не стал принцем, чем из-за того, что не женился на любимой девушке?Теперь очередь Дуна фыркать.– Честно говоря, я не поручусь, что он ее любил. Любовь никогда не играла большой роли в королевских браках.Воцаряется тишина, которую уж точно можно назвать неловкой. Нам озадаченно хмурится, пока, очевидно, не вспоминает, с кем говорит.– Сейчас, конечно, по-другому. Джин по-настоящему влюблен в Чеён, это все видят.Джун прав, поэтому я не думаю, что он просто пытается меня утешить, но все-таки это – еще одно напоминание, что мир, в который вступает сестра, сильно отличается от того, который нам знаком. Кем надо быть, чтобы позволить себе брак по любви лишь в двадцать первом веке?Смущенно кашлянув, Джун отходит от забора.– Ну, – говорит он, – ты услышал то, что хотел?– Далеко не всё, конечно, но это лучше, чем слушать про историю скачек, – отвечаю я, и вот опять – на секунду кажется, что Джун вот-вот по-настоящему улыбнется.Но он не улыбается – и кивком указывает на королевскую трибуну.– Сейчас начнется. Нам пора.Я знаю, что больше откладывать нельзя, поэтому тоже киваю, но на сей раз не беру его под руку, а просто шагаю следом. Всё время по пути к трибунам я чувствую на себе взгляды, но старательно делаю вид, что я Рози, которая плывет сквозь толпу, ни о чем не тревожась.Осталось всего несколько шагов. Я поднимаюсь по ступенькам и глубоко дышу, готовясь принять облик воплощенной респектабельности.И тут я сталкиваюсь с дамой в желтой шляпе – она стоит рядом с Джином и Розии, и у обоих лица совсем как на фотографиях в тех случаях, когда они посещают больницы и мемориальные кладбища.О нет.Нет-нет-нет-нет-нет.Розэ поворачивается ко мне.– Чимин, – говорит она, натянуто улыбаясь, – познакомься, это герцогиня Аргайллская, – ее улыбка слегка каменеет, – тетя Джина.