Их

Она знала, что он придет, и это чувство больше не пугало Гермиону, как и некогда запретные слова — о предстоящей смерти.

Словно дальняя поездка — вот и все.

Она ждала свой поезд.

— Грейнджер, — тяжело Малфой вздохнул, и в его тоне не было визжащей злости. Нет. Была лишь тихая усталость. Он смирился.

— Малфой, — выдавила хриплым голосом она.

Как будто лишь на миг, произнося фамилии друг друга — едко, — они вновь на несколько секунд вдвоем были именно там; не здесь, а где-нибудь, может быть, в детстве. Там, где еще не было его — и никогда не будет. Как и страха, смерти — их не будет тоже больше никогда.

— Ты не ушла, — двинувшись ближе, сказал Малфой. Тихо. И беззлобно.

— Не ушла, — ответила она.

Он опустился в кресло рядом — как всегда, — бросил привычный взгляд на мерно бьющееся сердце.

Серый.

В этот день проекция окрасилась именно в этот цвет.

Малфой шумно сглотнул, вновь распластавшись в кресле, и вся комната вдруг озарилась.

Свет.

Десятки маленьких снежинок замерцали, кружась в воздухе под потолком.

Как будто бы они попали в сказку — добрую. Как будто бы они внезапно оказались в мире — без войны.

— Что это? — тихо прошептала Гермиона, глядя на танцующие огоньки.

— В детстве мама всегда так делала, — заставив ее вздрогнуть, Малфой начал, — когда я болел.

Она не думала, что он ответит. Это странно — как и то, что он зажег для нее эти огоньки. Прямо сейчас. Куда исчезли громкие слова и обжигающие вспышки гнева? Почему он снова с ней — так просто — говорил?

— Почему ты зажег их?

— Захотелось, — сказал он, пожав одним плечом.

Сегодня утром ее состояние ухудшилось — она почувствовала.

Она знала.

И он тоже знал.

— Так ты меня больше не прогоняешь? — попыталась усмехнуться Гермиона, но лишь робко дрогнула уголком губ.

— А ты уйдешь, если я снова предложу? — снисходительно Малфой спросил.

Он изменился. Снова. И эта мысль уже проступала в ее голове. Но в этот раз все было вновь не так, как раньше. Словно неизвестная для нее вещь или поступок — действие, мысль, решение — внезапно повлияли на него.

— Ты никогда не думал, почему все происходит так? — хрипло она пробормотала, обращаясь в пустоту. — С тобой или со мной, — негромко Гермиона пояснила. — Ты думал, что ты чем-то заслужил любое из последствий? Думал, почему именно ты?

Может быть, это было тем самым вопросом — главным? Может быть, все всегда возвращалось именно к нему?

Почему?

Почему?

Вопрос, который никогда не возымеет своего ответа.

— Ты не особенная, Грейнджер, — низким голосом оставил Малфой. — И ты умираешь далеко не потому, что заслужила. Дело вообще не в тебе, — грубо отрезал он. — Никто не получает того, что заслуживает. Ни за что. Неважно — наказание это за ебаные злодеяния или поощрения. Никто не получает этого. И не получит никогда.

Их тихий разговор казался странным — снова. И их тихие слова едва соприкоснулись, но...

— Но почему? — почти неслышно выдохнула Гермиона, и ей вовсе был не нужен его сказанный ответ.

В который раз. По-детски.

Почему?

В который раз. Наивно.

Снова.

— Эта мера заслуг определяется тобой, — развеяв столь привычный и оставленный навеки без ответа проклятый вопрос, прохладным тоном выдал Малфой. — Твоим чувством вины, самооценкой, уровнем ответственности. На все влияет только твое восприятие. Все эти знаки, пресловутые предназначения и предпосылки... — фыркнул он, наигранно скривившись. — Твой мозг просто не способен принять данность. Он пытается хоть как-то связать все произошедшее, чтобы ты не сошла с ума.

Его голос был ровным и сухим — как всегда властным. Звуки смешивались с трепетом шагающего сердца — вразнобой. Ритм сбился. Гул усилился. Мышцы неравномерно сокращались — вновь и вновь.

— В детстве ты видела на улице желтую вывеску. В той клинике, куда ты обратилась в первый раз, могла быть желтая форма одежды. Совпадение? — Малфой громко сглотнул. — Конечно. Но твой мозг захочет убедить тебя, что все всегда должно было быть так, все было некогда спланировано только для тебя и твоя жизнь крутилась вокруг желтой вывески. Ведь если так, то все имеет смысл, верно? Если так, то все было не зря.

Двинувшись ближе, Малфой наклонился, оторвавшись от бархатной спинки.

Он устал.

Который сейчас час?

Все это было. Повторялось. Снова. И...

— Все это бред, — отрезал он. — Жизнь — гребаная сука, и ты получила то, что получила, Грейнджер. Просто так, — в который раз он повторил. — Не существует предпосылок и предназначений. Мир просто злой. Смирись и перестань думать о невозможных вариантах.

— Знаешь, за что мне обидно больше всего? — словно Малфой ничего не говорил секундой раньше, Гермиона начала. — Пиджак, — сказала она глухо, попытавшись выдавить улыбку. Плохо. Получилось плохо — жалко, стыдно, как всегда. — Мне никто никогда не отдавал пиджак, когда мне было холодно.

Она смотрела вверх. Неспешно изучала звезды — те, которые он для нее создал.

Мираж. Притворство.

Ей не стоило на них смотреть.

— Глупо, я знаю, — продолжала тихо Гермиона. — Но мне почему-то всегда так хотелось, чтобы кто-нибудь накинул на меня пиджак.

Малфой молчал. И, если бы она перевела зрачки, она бы уловила его неморгающие веки — пристально следящие и ловящие каждый звук.

— Может быть, это бы однажды сделал для меня мой муж, — глотая горечь, выдавила Гермиона. — Может быть, мы бы сидели на балконе летним вечером, пили вино и обсуждали что-нибудь так бурно, что я не заметила бы, как стемнело и как стало холодно, — дрогнув уголком губ, пробормотала она едва слышно. — Он бы встал — так осторожно, незаметно, — и к моим плечам бы прикоснулась ткань, — все четче ощущая колкие мурашки на своих руках, шептала Гермиона. — А потом...

Голос сорвался, звук утих.

Слова, которым не было места в этом застывшем мире.

А потом...

Потом бы в комнате раздался плач — надрывный, недовольный.

Детский.

А потом...

Горелый, горький, кислый вкус обосновался у нее во рту, и где-то слева снова не спеша окутал проклятую мышцу спазм.

Она хотела дочь.

Может быть, не сейчас, но Гермиона думала о детях, и она хотела бы иметь ребенка. Девочку. Малышку, что была бы, может быть, похожа на нее. С красивым именем — немного странным, но...

Но она никогда не сможет подержать этого маленького ангела у себя на руках — ребенка. Своего ребенка.

Никогда.

И никогда никто на ее плечи не накинет пиджака, чтобы унять прохладу.

Нет.

Не будет жизни — той, которую в лучах рассвета некогда представила она в мечтах. Не будет жизни. Никакой.

Все эти восемь лет она ждала свой дальний поезд.

— Ты хочешь детей? — внезапно обернувшись, выпалила Гермиона.

Он не скажет ей ни слова — она поняла. Малфой остекленевшим взором наблюдал за неизменной и трепещущей проекцией. Безвольно.

Его радужку заполнил темный цвет, зрачки расширились, эмоции утихли.

Все замедлилось — как будто — вокруг них.

Время больше не шло. Время остановилось.

— Я спланировала свою жизнь еще на третьем курсе, — грустно улыбнулась Гермиона. — После Хогвартса я знала, что пойду работать в Министерство. Знала, что первые годы там будут нелегкими и уж точно мне будет некогда строить свою личную жизнь, — сгоняя блеклые картинки с глаз, не утихала она.

Тихо.

В душной комнате — ее палате — было тихо.

Как всегда.

Даже хриплые звуки ее голоса — почти неслышного — не вмешивались в музыку уставшего пространства.

— К двадцати трем годам я должна была дослужиться до начальника отдела. В двадцать пять бы вышла замуж. В двадцать семь... — сорвавшись на последних буквах, умолкла она.

В двадцать семь у нее бы родилась малышка.

Гермиона так и не придумала, как стоило ее назвать.

Может быть, ей бы пришло имя в тот момент, когда она бы на нее взглянула.

Или...

— В жизни не бывает так, — заставив ее вздрогнуть, Малфой неожиданно пробормотал.

Их взгляды встретились, зрачки соприкоснулись — лишь на миг. Но этот миг длился подобно вечности — так медленно, мучительно, невыносимо долго.

Воздух осел на ее кожу — плотный, вязкий, обжигающий. Весь кислород в палате испарился и исчез.

Она отвела в сторону глаза — неясно почему. Но Гермиона не смогла смотреть на Малфоя в эти секунды.

— Невозможно контролировать все, Грейнджер, — хриплым басом он проговорил. — Ты даже смерть свою пытаешься проконтролировать. Так не бывает.

Нет.

Конечно, нет.

Ведь, если бы это было возможным, она никогда бы не пришла к нему.

Да или нет?

— Так значит, это карма? — усмехнулась Гермиона. — Я плачу за свое...

— Ты, видимо, ничего не поняла, — перебил он.

Он был неправ — она прекрасно понимала.

Цвет проекции вновь на два тона потемнел.

Холод — как если бы тысячи ледяных снежинок опустились вниз. Как если бы они достали — ее тела.

Но все это — как всегда — был выдуманный и притворный, созданный болезненным созданием мираж.

Звезды погасли. Снега не существовало.

— Это не мир злой, — отняв от него взор, оставила она. — Просто с тобой однажды обошлись жестоко.

Вечер кончился. Ночь давно расцвела.

В застывшей комнате больше не будет солнца.

Малфой тихо встал — спустя неясно сколько — и проследовал до двери.

Щелк.

Под лунным бликом за окном остались два погасших некогда свечения.

Серый. До боли темный. Голубой.

Смесь расплескавшихся красок тускнела.

Блекло.

Гермиона вновь сомкнула не спеша глаза.

Станет ли эта ночь последней в ее жизни?

***

В это утро никто не вошел.

Она проснулась на рассвете и с тех пор лежала, глядя в потолок.

Умирать оказалось скучно.

Вчера ночью боль усилилась. Сегодня интенсивность нарастала вновь.

Каждые тридцать минут спазм окутывал незримой плетью ее сердце.

К боли привыкаешь — она знала. Но на этот раз все было далеко не так.

В двенадцать тридцать появилась девушка. Скорее всего, медсестра — так показалось Гермионе.

Оставив небольшой поднос с едой и склянку с зельем, гостья удалилась.

Все случилось через час. Или, быть может, больше.

Или меньше — не так важно. Суть ясна.

Она сдержала крик, прокусив щеку.

Во рту был привычный — крови — вкус.

Малфой вошел через пятнадцать минут скулежа. Должно быть, ему доложили. И, должно быть, всхлипы Гермионы были далеко не так беззвучны, как ей показалось в первый миг.

Он ничего ей не сказал.

Молча прошел к своему креслу и присел. Окинул взглядом скорченное тело.

Сухо, быстро, безэмоционально.

— Решил... — с трудом выдавливая звук, хрипела Гермиона, — насладиться видом?

Нет.

Он поднял взгляд на нее наконец, и ей открылось нечто неизвестное доселе. Странное, неясное и неоткрытое — до этих пор.

Словно поистине дракон прямо сейчас пылал искрящимся потоком рева. Пламя. Словно ожившее от спячки существо прямо сейчас предстало перед ней.

— Ты идиотка, — выдохнул без церемоний Малфой. — Снова строишь из себя великомученицу. Снова...

— Что?

— Поттер и Уизли, — он отрезал. — Спустя год после войны вы вместе оказались в Министерстве. Поттер породнился с Уизли. Уизел...

— Хватит.

— Нет, не хватит, блять, — он прорычал. — Ты целых восемь лет осуществляла план? Или ускорилась? — он грубо усмехнулся. — Сколько заняло, Грейнджер? Пять лет? Или, может быть, шесть? — не останавливался Малфой. — Как ты добилась результата? Вы же были так близки... — вздохнул он театрально. — Что-то оригинальное или сказала Уизли наконец, что он тупой?

— Прекрати.

— А вообще, ты поступила верно, — скалясь, Малфой улыбнулся. — Только представь, как же им будет жаль, когда они поймут, в чем было дело.

— Хватит! — изо всех имеющихся сил крикнула Гермиона, тут же изогнувшись на промокших простынях.

Левая рука отнималась, грудь горела. Пламя. В сухом горле раскаленными иголками застрял испепеляющий трахею вкус.

«По шкале от одного до десяти, мисс Грейнджер...»

«Восемь».

Как посмел он так общаться с ней — прямо сейчас. И как посмел он говорить ей — это.

Как посмел? И кто он был такой?

Какое право он имел?

Прохладная ладонь.

Внезапно опустившись на покрытую испариной пылающую кожу, пальцы мягко очертили область ее сердца.

Восемь.

— Дыши глубоко, — знакомый голос тихо ей проговорил, заставив спазм откликнуться, прислушаться, вновь сжаться.

Что-то мокрое прикоснулось к ней, и ее грудь в одно мгновение заледенела.

— Холод притупит боль, — привычный тембр прозвучал.

Привычный — мягкий. И привычный — колкий. Может быть, усталый — тот, который был ей так знаком. Который стал знакомым — в эти дни.

Совсем не то явившееся существо, плевавшееся пламенем секундой раньше.

Как посмел он? Как посмел и почему он это говорил?

— Ну и чего ты своей выходкой добилась?

Малфой.

— Умираешь в одиночестве.

Почему он ей это говорил?

— Я не одна.

Слова сорвались с губ — иссушенных, потрескавшихся, жалких.

Малфой.

В это время — сколько ей осталось и сколько прошло? — все было чересчур абсурдно.

Чересчур.

— Ах да, — невесело он фыркнул, — ты же гребаная лицемерка и переложила всю ответственность на меня.

— Я попросила об услуге.

— Иди нахуй, — наклонившись, Малфой далеко не так озлобленно, как он себе представил, прорычал.

Абсурдным было говорить с ним в омуте плывущего создания, под гнетом вспышек. И абсурдным был их неизвестный разговор.

О чем они с ним говорили?

Странность.

Странным был крутящийся на языке остывший вкус.

Кислый и горький, металлический, немного пряный.

Соль забилась в пазухи и медленно стекала вниз.

Что стоило бы сделать, зная дату своей смерти? Неизвестность.

В детстве Гермиона так и не смогла ответить на оставшийся вопрос.

— Шляпа стала до боли часто совершать ошибки.

Десять писем.

— Храбрость — это точно далеко не про тебя.

— Я не смогла, — шипя сквозь зубы, выдавила Гермиона.

Желтый. Красный.

— Я пыталась, Малфой.

Фиолетовый. Бордовый.

— Попросила бы своих дружков, вместо того чтобы изображать...

— Я не хочу! — сжав челюсть до противнейшего хруста, задохнулась Гермиона.

Он стоял прямо над ней размытым облаком.

Склонялся.

Издевался.

Ожидал.

Был тем единственным, кто оказался рядом. В тот момент, ради которого она прожила жизнь.

О чем она мечтала — раньше?

И к чему она стремилась?

В этот миг — лежа под гнетом черных красок, — в этот миг, глядя в пылающее серебро, убитая некогда исповедь явила свой последний вздох и поделилась кислородом.

Плата.

— Я не хочу умирать.

Густые тени опустились вязью и запачкали прекрасное лицо.

Его.

В одну секунду искривили брови и в одну секунду отобрали яркое свечение смотрящих глаз.

Он не дышал. И она не дышала.

Капли медленно стекали по вискам.

Плакали ли все перед смертью? Горько.

Плакали ли все?

Неважно.

Плакала она.

— Я не заслуживаю этого, — всхлипнула Гермиона. — Я хочу семью, и я хочу пойти на танцы. Я хочу увидеть Ниагарский водопад. Я хочу свой любимый круассан. Я хочу снова побывать на море. Я хочу... — вновь сорвалась она.

Ее голос был глух, речь заплеталась. Спазм с каждым произнесенным словом туже затягивал свой жгут.

— Я не заслуживаю этого. Я не заслуживаю, Малфой.

Восемь.

— Я не хочу умирать.

Она прикрыла веки, чувствуя, как слезы медленно стекают вниз.

Она запачкала эти ужасные подушки.

Тот вопрос, который некогда пытался отыскать запрятанный ответ — именно у нее, — ни разу Гермионе не предназначался.

Что стоило бы сделать?

Жалость.

Чистое смирение.

Она хотела бы в свою кровать.

Она хотела бы домой и чтобы кто-нибудь обнял ее, сказав, что все это неправда.

— Малфой.

Вспышка боли забрала слова — явила душному пространству образы заглушенного крика.

Восемь.

Ребра разъезжались — кажется. И сердце острыми ножами протыкали — может быть.

Но все это являлось бредом. Все вокруг являлось миражем.

Палата плыла на глазах. Пылающее серебро погасло. Вокруг был лишь один образ — страх.

Ей было страшно.

— Можешь... — заикнулась Гермиона, стиснув зубы. — Можешь... полежать со мной?

Совсем чуть-чуть. Еще немного, и остывший кислород не станет проникать в уставшие от жизни клетки. Несколько мгновений, и произнесенный бред — сорвавшаяся просьба — не затронет голоса внутри.

О чем она просила?

— Грейнджер...

В детстве мама позволяла иногда засыпать с ней — когда внезапно становилось страшно.

В детстве иногда бывало снились странные, запутанные сны.

О чем она просила?

Голос. Тембр. И вибрация.

Звучание на миг стало неясным — чересчур.

Все это было. Кажется.

И кажется, кто-то никак не мог настроить звук.

— Грейнджер, я могу сообщить...

Над ней склонялся Драко Малфой.

Повзрослевший и уставший.

Он смотрел застывшим взглядом прямо на нее.

«Мама, можно я полежу с тобой?»

Но были дни, когда она не разрешала.

«Гермиона, иди спать в свою кровать».

Ей бы хотелось отдохнуть.

Ей бы хотелось снова оказаться дома и, быть может...

Сколько прошло времени? Сколько осталось? Сколько...

Тихий скрип.

Матрас прогнулся. Койка снова заскрипела.

Холод на мгновение исчез.

Тепло чужого тела оказалось рядом, и в распухшие от боли легкие проник древесный аромат.

Он пах сандалом, ландышами, кедром.

Он прижался ближе и улегся рядом с ней.

О чем мечтал в последние минуты человек? О жизни?

— Малфой.

Куда исчезли некогда оставленные позади мечты?

— Я здесь, — услышала она сквозь гул кишащей крови и сквозь вспышки на глазах.

Пальцы коснулись места — пораженного, — и в области шагающего так неравномерно сердца вновь обосновался лед.

Малфой колдовал невербально — прижимая пальцы к вспыхнувшей груди.

Легко. Неощутимо. Мягко.

Словно он совсем не прилагал усилий. Словно он просто дышал.

На несколько мгновений — семь. Всего на несколько мгновений — семь.

Не восемь.

— Если я пошлю сову блядскому Поттеру прямо сейчас, вполне возможно, он успеет.

— Я все написала в своих письмах, — глухо она начала, чувствуя, как трясется в мелкой судороге тело, — но мне хочется... мне хочется о чем-нибудь сказать.

— Грейнджер, они могут успеть.

— Так... глупо. Знаю. Но... — не обратив внимания на Малфоя, тихо она произнесла. — Я всегда думала, что я оставлю что-нибудь после себя.

— Грейнджер.

— Заткнись, — схватившись пальцами за руку Малфоя, она пробормотала. Восемь. — Дай мне сказать свои последние слова.

— А если мне не хочется их слышать?

Он ей врал.

Наигранно, фальшиво и по-детски. В омуте плывущего сознания и в страхе, в боли — она поняла.

Он врал.

— Мне нечего после себя оставить.

Дети.

Рукопись.

Громкое имя.

Годы.

Труд.

О Гермионе Грейнджер знали лишь как о подруге Гарри Поттера.

Плевать.

Ей никогда и не хотелось славы.

— Мне хотелось... чтобы что-нибудь жило после меня.

Так глупо — она знала.

Что есть смерть? И что после нее?

— Мне... будет наплевать. То есть... Я знаю.

Но в это мгновение ей бы хотелось повернуть все вспять.

Найти запрятанный веками раньше маховик.

Нарушить правила.

Обыграть время.

Гермиона некогда считала себя храброй — глупость. Гермиона некогда считала — смерть ей не страшна.

Сражаясь с темной силой — в вихре страсти. И бросаясь на поле — под красный луч.

Но все так. Не так.

И она истинная лицемерка.

Странность.

Она умерла бы лучше в тот день, но...

Не так. И не сейчас.

И что еще она могла сказать?

Кому нужны слова столь жалкого, как она, человека?

Малфою — который оказался здесь? По ее прихоти и против воли.

— Малфой...

Что еще она могла сказать?

— Я бы предложил тебе трансплантацию органов, будь мы в обычной клинике, но...

— Мои органы даже на это не годятся, — усмехнулась, едва не закашлявшись, она. — Я знаю.

— Да, — почти беззвучно Малфой подтвердил.

— Сколько... Сколько у меня еще времени, — она с трудом сглотнула, — перед тем, как станет...

Совсем плохо? Совсем поздно? Еще хуже?

— Ты ведь знаешь, что все только началось.

Конечно.

Но она надеялась. Или боялась.

Или снова странность...

Или снова...

Громкий вздох. Протяжный, вымученный, долгий. Пальцы, что дарили холод, в один миг покинули ее.

В ладони Малфоя мелькнула палочка.

Боярышник. Волос единорога. Десять дюймов.

— Я уверен, что ты видела мое досье, — осевший тембр прошептал.

Воздух в палате в один миг застыл и загустился, стал невыносимо плотным.

Горьким.

— Даже несмотря на то, что твой отдел далек от отдела правопорядка.

Он был прав.

— Ты видела там списки моих... жертв.

Трепет зашелся в сбитом ритме. Луч зажегся.

Вся палата задыхалась образом стоящего у тела облика чернейшего хранителя заблудших душ.

— И я действительно использовал то самое заклятие.

Вибрация коснулась онемевшего предплечья, и Гермиона задохнулась.

Магия.

Она так давно не держала своей палочки в руках.

— Но в те годы я делал это из стремления кого-то защитить.

Тонкий кончик скользнул по ее коже — выше. Древко медленно забралось под опущенную лямку, оголив плечо.

— Кого мне защищать сейчас?

Мелкая вспышка тока поразила зону у ее ключиц, и Гермиона содрогнулась.

Он играл с ней.

Как играла кошка с мышками, как рысь выслеживала лань и упивалась всласть ее мольбой.

Левая часть измученного тела вспыхнула, проекция померкла.

Черный.

Еще несколько минут.

— Зажги... — сипло она произнесла. — Зажги те звезды...

На чуть-чуть.

Совсем немного. На пару секунд.

— Пожалуйста. Зажги их для меня.

Два выдоха, три счета. Один спазм и невербально отданный приказ.

Чего желал в последние минуты жизни человек?

Чего-то до боли знакомого, привычного, родного?

Безопасность?

Ощущения исполненных некогда мечт?

Признания? Любви?

Ей всегда думалось, что в этот миг случается нечто привычное — все умирают.

И будь она самой собой, прямо сейчас бы Гермиона Грейнджер умирала в кругу своих преданных друзей.

Она бы говорила тихо, что все будет хорошо, глядя на сдержанные слезы, и отчаянно давилась буквами, застрявшими в потоках лжи.

Как чувствовал себя тот, кто уходит?

Ясность.

Но как чувствовал себя именно тот, кто провожал?

Ее рука держалась за теплые пальцы Малфоя. Легкие с жадностью дышали запахом убитых грез.

Под светом огоньков — зажженных только для нее — и рядом с тем, кого она так ненавидела в школьные годы, она опустила веки, прикрывая навсегда глаза.

Она хотела жить. Она хотела бы начать все заново или продолжить.

Побывать на ярмарке в том самом городке — куда однажды в детстве ее отводила мама.

Совершить безумство — только для себя.

Познать любовь. Взять на руки ребенка.

Восемь лет она по глупости ждала свой поезд.

Восемь лет — в которые она могла бы уместить свою отобранную жизнь.

Древко скользнуло ниже, очертило выпуклость, остановилось.

Бьющийся безвольно ритм в который раз затрепетал.

Она зарылась носом в ткань его рубашки.

Мягкая.

Ей показалось, она мягкая, и Гермиона с упоением прижалась ближе, утонув в иллюзии — в чьих-то руках.

Теплые выдохи терялись в спутанных кудрях. Палочка упиралась в ребра.

Ей хотелось бы что-то сказать... Ее последние слова должны были остаться в чьей-то памяти — конечно.

Ей казалось, Малфой тоже почти что-то ей сказал... Быть может, она унесла бы это с собой — в вечность.

Тихий всплеск и шепот. Красный луч. Ее рука безвольно соскользнула с койки.

Так история закончилась именно для нее.

В душной палате клиники школьного врага — Драко Малфоя.

В отчете будет сказано, что она умерла в два часа дня.

Газеты раскричатся: «Гермиона Грейнджер скрыла страшную болезнь». Поттер расплачется. Уизли покинет Англию.

А Драко будет наплевать.

Ему будет так же, как раньше, безразлично. Входя в клинику каждое утро, он без колебаний будет мимо обходить ту комнату — ту сторону, тот дальний коридор.

Он будет жить. Как в школьные годы, забудет обо всем.

И только опустевшая палата будет помнить.

Только опустевшая палата будет знать.

Как в один день застывший вдох остался в воздухе — навечно.

И как Гермиона Грейнджер навсегда остановила оба сердца.

Их.

* Арт от rajel — https://drive.google.com/file/d/1ObcV7UVfuHRN6nkR9R5L5di_4WQTN0xl/view?usp=sharing

Арт от kangusha — https://drive.google.com/file/d/1NGFVPfdSSF6JxMYFze67cR0qongYuigy/view?usp=share_linkАрт от Quwomg — https://drive.google.com/file/d/1bopwNJaJTWT6-8-mnxKgaP6Ijbj0XuEe/view?usp=share_linkВсе арты также можно найти в моем телеграмм-канале — https://t.me/sandalwoodandcedar