Смешные деньги

Берлин, 1923 г.

Главное — не медлить. В течение дня цена кило моркови могла подскочить в пятьдесят тысяч раз, и молодой паре, обремененной детьми, хватало благоразумия не откладывать покупки на после обеда.Вольфгангу повезло, что работа его заканчивалась всего за час-другой до открытия рынков. Управляющий выдавал жалованье кучей банкнот, иногда еще сырых, только-только из-под печатных станков Рейхсбанка, которые — все двенадцать — работали круглосуточно. Вольфганг хватал деньги, черным ходом выскакивал из клуба и, пристроив трубу и скрипку на велосипедный багажник, что есть мочи крутил педали, опасаясь, как бы инфляция не сожрала весь заработок, прежде чем он поспеет его истратить.В феврале он получал двести-триста тысяч марок пяти— и десятитысячными купюрами, которые рассовывал по карманам. Летом он уже забрасывал инструменты за спину, а к багажнику приторачивал раздувшийся от денег чемодан.Нынче из-за выпивки с Куртом и Катариной он припозднился и потому налегал на педали древнего односкоростного драндулета. Чтобы не откусить язык в берлинских проулках, еще в прошлом веке вымощенных булыжником и неровным плитняком, Вольфганг крепко сжимал клацавшие зубы.В колодце двора он цепью пристегнул велосипед к баку общественной помойки, через парадный ход вбежал в вестибюль и вызвал лифт. Всякий раз, как Вольфганг хотел им воспользоваться, лифт почему-то оказывался в другом конце шахты, верхнем или нижнем. Обычно Вольфганг матерился под нос, проклиная закон подлости, но сегодня это было на руку. Прислушиваясь к натужному лязгу спускавшейся кабины, он припомнил давешнее знакомство и особенно прощальный поцелуй Катарины.Вспомнил ее руку, обхватившую его загривок. Томный взгляд сквозь табачный дым. На мгновение ожившие губы.И тут вспомнил про помаду. Густую, блестящую, пурпурную.Уж он-то знал, что любая женщина с пятидесяти шагов и сквозь закрытую дверь узрит чужую косметику. Вольфганг выхватил из кармана платок и крепко отер рот. Потом глянул на льняной квадратик и понял, что вовремя спохватился, — на ткани остались темно-пурпурные разводы. Конечно, он ни в чем не виноват, он не напрашивался на поцелуй. Но когда речь о следах чужой помады, безвинность — не аргумент.Фрида, уже в пальто и шляпке, ждала его за дверью; возле ног ее стояла приготовленная сумка, на руках восседал Отто.— Ты задержался, — громким шепотом сказала Фрида, кивнув на дверь детской — мол, второе дитятко еще спит.— Извини. Деловой разговор. Малый предлагает работу. Возможно, заинтересуюсь.— Держи Отто, уже час как проснулся. — Фрида всучила карапуза мужу и взяла сумку. — Наверное, увидел страшный сон. Все, я побежала. До больничного приема еще увижусь с родителями. Нынче папин день.Фридин отец-полицейский получал ежемесячное жалованье, что совсем недавно было знаком успешности и стабильности. Сие достижение среднего класса означало, что если кого-то собирались турнуть с работы, об этом извещали за месяц, дабы смягчить удар. Но в Германии 1923 года ежемесячное жалованье обернулось проклятьем. Все необходимое нужно было покупать на месяц вперед и делать это в первый же час после получения денег, ибо уже на следующий день новый курс доллара превращал их в гроши, которых не хватит и на гороховый стручок.— Дурь какая-то, что ты должна с ними возиться, — пробурчал Вольфганг.— Ты же знаешь, самим им не справиться, — с порога ответила Фрида. — Предки все еще живут в тринадцатом году — так долго ощупывают каждый апельсин и обнюхивают сыр, что когда наконец решаются на покупку, она им уже не по карману. С рынка я сразу в клинику, тебе пасти мальчишек до десяти, потом явится Эдельтрауд. Вечером постараюсь вернуться до твоего ухода. Пока!— Даже не поцелуешь? — надулся Вольфганг.Фрида мгновенно размякла. Выронила сумку и подскочила к мужу.— Конечно, поцелую, милый. — Она взяла его лицо в ладони и притянула к себе. Но вдруг отстранилась. — Чьи это духи?— Что? — Лучше вопроса Вольфганг не придумал.— От тебя пахнет духами. Чьими?— Наверное, это... мой одеколон.— Я знаю твой одеколон, Вольф. Я спрашиваю о духах. Женских. Я их слышу. Даже сквозь запах пота, виски и курева, — значит, кто-то был вплотную к тебе. Ты на прощанье с кем-то целовался, Вольфганг? Просто интересно.Невероятно. В одну секунду Фрида воссоздала картину преступления.— Ну что ты, ей-богу, — промямлил Вольфганг.— Потому и задержался, да? — В ее тоне сплавились неискреннее простодушие и каменная жесткость.— Нет! Я же сказал, с парнем говорил о работе. Его девица меня чмокнула...Фрида большим пальцем мазнула по его губам.— Жирные. Как от помады. В губы не чмокают, Вольф. Чмокают в щеку. В губы целуют.Вольфганг оторопел. Он всегда знал, что жена его обладает острым аналитическим умом, — врач, в конце-то концов, — но сейчас это граничило с колдовством.Вольфганг собрался. Пора переходить в атаку.— Я ни с кем не целовался, Фрида, — твердо сказал. — Меня поцеловали, это совсем другой коленкор.Правда — лучшая защита.— Кто? — сощурилась Фрида.— Бог ее знает.Или хотя бы почти правда.— Какая-то вертихвостка, — продолжил Вольфганг. — Она была с этим парнем, который предлагает работу. Девица вдруг меня обняла и поцеловала. Сказала, поклонница джаза.— Хм.— Что поделаешь, если я неотразим.— Симпатичная?— Господи, не знаю! Вряд ли, иначе я бы заметил. Я спешил уйти, и она меня поцеловала. Отметь, не я ее, а она меня. Если хочешь знать, твои подозрения меня слегка огорчают.Прищуренный взгляд чуть смягчился.— Ну-у, меня можно понять, — сказала Фрида.— Только если допустить, что ты мне не доверяешь.Пробило.— Я работаю в ночных клубах. — Вольфганг стремился развить преимущество. — Там полно глупых девчонок. Что прикажешь делать? Нанять шесть телохранителей, как Рудольф Валентино? Я не желаю быть заложником своей неодолимой привлекательности.Фрида засмеялась. Он умел ее рассмешить.— Ты прав. Я дура. Прости, Вольф.— Вот ведь. Как будто я заглядываюсь на других.— Я знаю. Извини. Устала... Но если еще увидишь эту вертихвостку, скажи, чтоб держалась подальше, ладно?— Если увижу, скажу. Но вряд ли мы с ней свидимся, детка. Кажется, ты спешила?— Господи, да!Фрида опять взяла его лицо в ладони и притянула к себе.— Кстати, бог с ней совсем, но то был не поцелуй. Вот что такое поцелуй.Фрида приоткрыла губы и одарила мужа смачным поцелуем, полным изголодавшейся страсти. Радостно курлыкнул Отто, зажатый меж родителями.— Погоди, опущу ребенка, — выдохнул Вольфганг, свободной рукой облапив жену.— Нет, не могу. Извини, Вольф. — Фрида высвободилась. — Надо бежать. Папа взбеленится, если останется без селедки.

 Подхватив сумку, она ринулась к двери.— Нам надо больше времени уделять друг другу, — сказал Вольфганг, провожая ее.— Знаю, милый. Но я работаю днем, ты — ночью, и у нас два карапуза. Обещаю, мы выберем время для нас с тобой, но только, наверное, когда мальчики вырастут.Тряско и натужно подъехал лифт.— Может, году в сороковом. Когда они будут студентами. Закажи столик в ресторане.Вольфганг не улыбнулся.— Я серьезно, — сказал он.— Знаю, знаю, я шучу. — Фрида взглянула сквозь ромбовидные ячейки клетки-лифта. — Мы выберем время, правда. Постараемся.Лифт вздрогнул, лязгнул и пополз вниз. Лодыжки, бедра, грудь. Прощальная улыбка, и Фрида скрылась в шахте.Отто, радостно наблюдавший за маминым исчезновением, вдруг не смог с ним примириться и заревел. Вольфганг устало поплелся в квартиру.Он думал о Фриде. О том, как сильно ее любит. Как сильно хочет. Как без нее ужасно плохо.Потом в его мысли незвано явилась Катарина.Наверное, она еще в клубе. Пьет, танцует. Жизнь в джазе, детка.Вольфганг прошел в кухню и отыскал какой-то сухарик.Не шибко джазово, детка.Пропади он пропадом, Фридин папаша.— Почему твои дед с бабкой сами не могут сделать свои блядские покупки? — спросил Вольфганг сына.— Блядские, — повторил Отто. — Блядские покупки. Блядские. Блядские. Блядские.