Маттео Росси 47

Утро было теплым — почти нежным. Солнечные лучи падали на взлётную полосу, освещая бетон так, будто всё вокруг было вымыто до блеска. Я держал два её чемодана и свой — не очень тяжёлые, её розовые, с золотистой фурнитурой и мой коричневый. На моем плече висели ещё две её сумочки. Естественно. Потому что я не дам ей носить что-то тяжелое.Она шла впереди — чуть подпрыгивая, будто в ней проснулась та девочка, которая умеет радоваться без причины. Её светлые волосы рассыпались по спине, ловя солнце, и мне пришлось буквально заставлять себя смотреть на дорогу, а не на неё. Она не выпрямила волосы. Наконец-то. Почти всегда до этого она как будто не хотела принимать свои настоящие волосы. Её волосы... кудрявые или волнистые — это что-то настолько красивое. Я никогда до этого не видел кудрявый блонд, а видя это перед собой сейчас, я бы только и делал, что фотографировал это.— Маттео, — она обернулась через плечо, глаза сияют так, что у меня на душе становится теплее, — ты представляешь, через несколько часов я уже буду в Париже! Мы будем!Я лишь усмехнулся.— Впечатляюще, amore.На самом деле, путь из Монако до Парижа — полтора часа. Её радость могла бы показаться наивной. Но в ней не было ничего смешного. Она была... такая живая. Такая настоящая. Солнечная до неприличия — настолько, что мне приходилось усилием удерживать тот опасный порыв, который появлялся каждый раз, когда я на неё смотрел.— Ты не рад? — Она чуть наклонила голову, и тень от её волос легла на щёку.— Рад, — сказал я тихо. — Просто не настолько. Мне больше нравится наблюдать за тобой."И восхищаться до безумия". - подумал я, но не сказал.Мы вышли из ангара, и я увидел наш самолёт — белоснежный лайнер, намного больше стандартного бизнес-джета. Она остановилась, ахнула так искренне, что мне захотелось поцеловать её прямо сейчас, среди всех этих сотрудников аэропорта.— Это... он? — спросила она шёпотом.— Да, Mia bambina. — Я подался ближе. — Наш.Она сжала пальцами ткань худи и пошла дальше.Я смотрел на неё — на её восторг, её лёгкие шаги, на то, как она поднимает лицо к ветру — и думал о том, что вчера она была совершенно другой. Серьёзная, строгая, стеснительная — как всегда, против моих подарков.Вчера вечером я подарил ей машину. И, разумеется, Селеста устроила мне мини-лекцию.— Маттео, зачем? — Она ходила по номеру отеля туда-сюда, как маленький сердитый ангелочек. — Это очень дорого. Я не могу... не могу принимать такие вещи. Это неправильно.Я сидел в кресле, наблюдая за ней так, будто смотрел самый красивый фильм.— Это всего лишь машина, Mia bambina.— Всего лишь? Ты вообще понимаешь, что говоришь?Я понимал. Просто это было... ничто. Не по значимости — по ощущениям.Если бы я мог, я бы протянул ей целый мир.Если бы она попросила небо — я бы достал ей его.Если бы она попросила солнце — полетел бы в космос и подарил бы ей.Она не знала, сколько я зарабатываю. Не представляла масштабов. Да что говорить про это, если она не знает, кем я работаю.Селеста продолжала ворчать ещё минут сорок.Потом я подошёл, обнял её за талию и заставил замолчать лёгким поцелуем.Она вздохнула и растаяла.И мы так стояли пару секунд — я держал её, будто защищал от всего.— Хорошо, — сказала она, уткнувшись лбом мне в грудь. — Но в следующий раз так не делай.— Не обещаю, — ответил я честно.А потом я решил, что её нужно срочно отвлечь, и заказал суши и клубнику в шоколаде. Ну и как без её любимой колы.Мы сидели на диване и ели всё это, пока по телевизору шёл «Гарри Поттер».Она укладывала голову мне на плечо, что-то объясняла, комментировала каждую сцену и возмущалась, если я задавал «глупые вопросы».Я запомнил её профиль, освещённый голубым светом экрана.Запомнил, как она хмурила брови, когда Гермиона ругалась. Запомнил, как она смеялась над Роном. Селеста заснула к финальным титрам. Я перенес её в кровать и лёг возле. Так мы и заснули.

Сейчас.Она снова повернулась ко мне на взлётной полосе — волосы рассыпались, глаза блестят так, что сердце сжимается.— Маттео, — она улыбается, — можно я выберу место?— Мы летим вдвоём. Можешь выбрать какое хочешь.Она смеётся, а я поднимаю её чемоданы на лестницу самолёта и думаю только о том, что мне дико нравится видеть её вот такой — лёгкой, радостной, вдохновлённой самой идеей путешествия, как будто в Париже её ждёт что-то, что изменит всё.Хотя... на самом деле Париж действительно что-то изменит.Мы поднимаемся в салон — просторный, белый, с золотистыми акцентами. Она бежит вперёд, трогая кресла пальцами, будто ребёнок, который попал в сказку.Она опускается в кресло у окна, тянет ко мне руку:— Иди сюда.Я кладу свои ладони на подлокотники, наклоняюсь, чтобы поцеловать её в лоб. Она закрывает глаза на секунду.Я отхожу, и она улыбается мне так, что я снова чувствую, как внутри всё смягчается, как будто весь мой мир — это её улыбка.Селеста смотрит в окно.Я смотрю на неё.Я закрыл глаза, откинув голову на спинку кресла, чувствуя, как утренний свет проникает сквозь иллюминатор. Я видел радость Селесты, её лёгкость, и в то же время моё сознание пронеслось сквозь холод и темноту того, что было два месяца назад.

Два месяца назад...Тогда всё было адом. Похищение. Паника. Габриэль, эта мерзкая тварь, и родители Селесты, сговорившиеся с ним. Я был вне себя. Каждая секунда казалась вечностью, каждая мысль — ударом в грудь. Мои руки дрожали, но не от страха — от ярости. Селесту украли, она исчезла, и я потерял контроль над всем, что считал своим.Я помню момент, когда она сказала, что сделала три теста — все положительные. Что она беременна. Моё сердце сжалось, будто кто-то схватил его и сжал до хруста. Она говорила это врачу, а не мне. Я об этом даже не знал до этого.Сначала я не понимал, что думать. Врач сказал, что большая вероятность того, что это химическая беременность, но он не уверен полностью. Я слышал слова, но они не доходили до меня. Всё вокруг растворялось в ярости и страхе.Когда я вернулся в свой дом, в подвале уже ждал Габриэль. Его взгляд был дерзким, самоуверенным, как будто он думал, что это игра. Он не понимал, что со мной шутки плохи. Полторы недели я отмерял каждое его движение, каждую эмоцию. Я наблюдал, как он пытается выжить, как ищет лазейки. Но я давил. Постепенно. Холодно. Моя месть была медленной, рассчитанной, как шахматная партия.Шокер, удары, напряжение — я видел, как его тело реагирует на боль, на страх. Но это была не просто физическая расправа. Это была игра с его сознанием, ломка, урок: никто не смеет трогать мою Селесту. Я наблюдал за его выражением, за тем, как постепенно исчезает высокомерие, остаётся только отчаяние.Собаки были подготовлены заранее. И они были последним мучением. Эти псы не охраняли — они атаковали. Они росли в условиях, где команда «фас» означала только одно: цель должна перестать существовать. Агрессия в них была не инстинктом, а выученной реакцией.Когда я подвёл их ближе, Габриэль наконец понял, что разговор закончен. Никакие слова уже ничего не решали. Он пытался что-то сказать, объяснить, но я лишь поднял руку, чтобы псы сосредоточились. Они мгновенно затихли, перестали дышать почти слышно — ждали.Я смотрел на него спокойно.— Это твой конец, — сказал я тихо.Дальше всё произошло очень быстро. Он даже не успел закричать. Для них это был обычный процесс, но для Габриэля... выхода не было.Я стоял рядом и наблюдал. Мне было приятно смотреть, как он умирает. Его просто разгрызли на части. И когда наступила тишина, я понял, что они выполнили свою задачу.Габриэль больше не представлял угрозы.Совсем. Он сдох.Я дал псам короткую команду отойти и дождался, пока их дыхание снова станет ровным. Только тогда развернулся и вышел из помещения, оставив позади то, что от него осталось.Родители Селесты... их страх был другим, более сложным. Они были связаны с её похищением, с ложью, с тем, что они сделали с её жизнью. Я видел, как внутри них борются сожаление и желание выжить. Я говорил с ними, наблюдал каждое движение, каждое слово.

Немного ударов, немного давления, чтобы они осознали свою роль. Но убивать их? Нет. Сначала. Они должны были понять, что цена за их поступки высока, что я всё помню, что я контролирую.Когда Селеста вошла в подвал, её взгляд встретился с моим. Она увидела всё, что я вынес за эти две недели. И я позволил ей быть свидетелем, чтобы она поняла: никто не смеет играть с ней, с её жизнью. Я поставил её родителей на колени перед ней. Они просили прощения, молились, обещали никогда не нарушать её покой. И я отпустил их с условием, что их жизнь зависит от моего наблюдения. Они уехали в Штаты.Гвенет... Её появление в тот же день было неожиданностью. Сначала я не понимал, почему она пришла почти одновременно со мной. Моя интуиция подсказывала, что она на кого-то работает, но её цели были скрыты. Вскоре я выяснил, что она — наёмная убийца, связанная с другим кланом, который контактировал с моим. Её миссия пересекалась с моей, но мы не были союзниками, только совпадение интересов. Она пыталась поймать Габриэля раньше меня, но я оказался первым. Только для неё это была работа, а для меня — месть за любимую.Я открыл глаза и сразу же посмотрел на её лицо, на свет в её глазах, и впервые за долгое время почувствовал, что этот мир, каким бы он ни был, наконец, принадлежит нам двоим. И всё, что осталось, — это лететь дальше, в Париж, с воспоминанием, что я сделал всё, чтобы защитить её, и что никто больше не встанет между нами. Никогда.Стюардесса тихо подошла и положила перед нами напитки. Селеста сразу взяла персиковый сок, а я — виски со льдом. Она слегка улыбнулась, но через секунду снова посмотрела в окно. Когда стюардесса ушла, мы остались вдвоём в лёгкой тишине.— Всё, я устала сидеть, давай про что-то поговорим, — сказала она, обводя взглядом салон.— Про что? — спросил я, едва заметно улыбнувшись.— Не знаю... — она пожала плечами. — Ну, расскажи про свое детство.Я посмотрел на неё. Она ждала. Её глаза были полны любопытства, но и немного сомнения. Я вздохнул тихо.— Солнышко, у меня было не лучшее детство, — сказал я спокойно. — Давай лучше про что-то другое, ладно?— Ну, расскажи, пожалуйста, — настаивала она, чуть нахмурив брови.Я снова улыбнулся. — Нет, не сейчас. Я тебе доверяю и люблю, но давай об этом поговорим позже, когда будет время и спокойная обстановка. Сейчас лучше просто насладиться моментом.Она вздохнула, чуть наклонилась к столику. — Почему ты мне ничего не рассказываешь? Ни про работу, ни про себя... Я почти ничего о тебе не знаю.Я слушал. Селеста говорила спокойно, но каждое слово было как маленький укол. Она хотела, чтобы я раскрылся. И я понимал, что я готов, но сейчас не время, не место.— Есть вещи, о которых просто не разговаривают, сидя в самолёте, Mia bambina, — отвечаю я.Она рассердилась. Отвернулась, будто обиженная, и молча посмотрела в окно.Я наблюдал за ней. Внутри меня проснулась привычная забота.— Почему ты меня игнорируешь, Селеста? Скажи что-то, — сказал я, улыбаясь, пытаясь разрядить напряжение.Она откинулась в кресле и покачала головой. — Нет, я не буду ничего говорить.— Почему? — я наклонился чуть ближе, голос спокоен, но заинтересован.— Ты мне ничего не рассказываешь. И вообще, ты меня не любишь. Я ужасная, я некрасивая. Я потолстела. Ты видел мои бока? — голос её дрожал, и она словно пыталась выговорить всё сразу. — У меня всегда была красивая талия, а теперь... Я с тобой потолстела на пять килограмм, Маттео! У меня животик какой-то появился! Это ужас. Я сейчас поеду в Париж, и как я в своё платье влезу? Никак!Я чуть улыбнулся и спокойно положил руку на её.— Успокойся, — сказал я тихо. — Ты... прекрасна.— Какая разница? Всё равно потолстела... Это всё ты виноват... — Она всё ещё говорила, жалуясь, но голос становился мягче.Я чуть улыбнулся снова, мысленно наблюдая за её нервозностью и лёгкой паникой.— Слушай, я буду тебя откармливать, чтобы ты набрала ещё килограммов двадцать. Твой вес слишком мал для твоего роста...Понимаешь? Ты даже не половина моего рабочего.Она хмыкнула и ударила меня в грудь.— Не смей! Если я увижу ещё килограмм, то убью тебя, Добби!

Я тихо улыбнулся, слушая её жалобы, и позволил себе внутренне смеяться над её драматизмом. Она была для меня прекрасна в любом виде.— Слушай, — сказал я, наклонившись к ней, — ты прекрасна. И никогда не сомневайся в этом. Даже если вес поменяется на килограмм, даже если что-то будет не так, ты всё равно — для меня — идеальна.Она посмотрела на меня, глаза слегка смягчились, но всё ещё было недовольство. Я тихо засмеялся про себя и снова сказал:— Почему уже второй день подряд ты мне читаешь лекции? Ты почувствовала себя учительницей, солнышко?— Ой, всё... Отстань. Сам виноват, — пробормотала она.— Что-что? Правда? — я снова мягко улыбнулся...