23 глава

Ночь снова была тихой.Слишком знакомо — такая же тишина стояла в ту, когда всё рухнуло.

Дом Кимов утопал во мраке, лишь редкие огни в коридоре освещали холодные стены.Телохранители сменяли друг друга, но всё шло как обычно. Никто не ждал, что кто-то попробует уйти.

А она — решилась.

Розэ стояла у двери своей комнаты, в руках — маленький чемодан.Она собирала его без звука, медленно, будто боялась разбудить тени.

Сердце колотилось так, что казалось, его слышно во всём доме.Но она знала — если останется ещё хоть на один день, окончательно потеряет себя.

С тех пор, как умер отец Джису, всё стало адом.Та, кого она знала, исчезла. Осталась лишь оболочка, наполненная болью и злостью.Каждый день Джису приходила пьяной, курила, кричала, ломала вещи.А ночью, когда думала, что никто не слышит, плакала.

Розэ видела всё.И это рвало сердце больше, чем любые крики.

Она тихо открыла окно — выход в сад.Телохранители стояли у ворот, но здесь, в глубине, камеры не доставали.Только шаг, и ещё один... и свобода.

Она сжала ручку чемодана, шагнула на холодную траву.Дыхание вырывалось паром.«Прости, Джису...» — прошептала она, не оглядываясь.

⸻

— Где она?

Голос Джису был низкий, с хрипотцой.Телохранитель замялся:— Мисс... Пак вышла подышать воздухом, кажется.

— Воздухом? — она усмехнулась, хотя глаза остались пустыми. — В три часа ночи?

Она резко встала, сбросив сигарету в чашку.Пепел взлетел белыми хлопьями.

— Камеры. Немедленно.

Через минуту на экране — силуэт.Тонкая фигура в длинном пальто, чемодан в руке.Шаг за шагом — всё дальше от дома.

У Джису дрогнули пальцы.Но не от страха — от ярости.Холодной, выжигающей изнутри.

— Никто не останавливает, — сказала она тихо.— Мисс Ким?..

— Я сказала, никто не останавливает!

Она схватила куртку и вышла.

⸻

Розэ дошла до дороги.Впереди — темнота, редкие огни фар.Свобода казалась ближе, чем когда-либо.

И вдруг — знакомый голос:— Даже не думай.

Она обернулась.Джису стояла посреди дороги. Без пальто, босиком, в футболке, будто выбежала, не чувствуя холода.Глаза — красные, злые, но в глубине блестело что-то другое.

— Отойди, — тихо сказала Розэ. — Я просто... не могу больше.

— Не можешь? — усмехнулась Джису. — Значит, решила просто уйти? Как все?

— Я не ухожу навсегда, — прошептала Розэ. — Я просто... хочу дышать.

Джису шагнула ближе.— Дышать? После всего, что я сделала ради тебя? — её голос дрогнул. — Ты — единственная, кто у меня осталась, понимаешь?!

— Ты сама себя теряешь, Джису, — сказала Розэ, едва сдерживая слёзы. — Я больше не узнаю тебя. Ты не та, кого я полюбила.

— Заткнись! — рявкнула Джису, но сразу после сделала шаг назад, будто сама испугалась собственного голоса.Она дрожала, не от холода — от ярости и боли.— Не смей говорить, что ты меня любила, если сейчас хочешь уйти!

— Я всё ещё люблю, — сказала Розэ тихо. — Но любовь — это не боль.

Эти слова пронзили Джису.Она вдруг сорвалась — шагнула вперёд, схватила Розэ за руку, слишком резко.Чемодан упал, ударился о землю.

— Ты никуда не уйдёшь. Никогда. — Голос был срывающийся, сломанный. — Без тебя всё рушится, слышишь? Всё.

Розэ смотрела в её глаза — и впервые увидела не злобу, а отчаяние.Настоящее, страшное отчаяние человека, который потерял всех и теперь цепляется за последнее.

— Джису... — шепнула она. — Ты теряешь себя.

И в этот момент, будто прорвалось —Джису отпустила её руку и осела прямо на асфальт.Закрыла лицо ладонями.

— Я уже потеряла, — прошептала она, почти неслышно. — Сначала отца, теперь — тебя.

Розэ стояла рядом, не зная, что делать.Сердце рвалось.Она присела, осторожно дотронулась до плеча Джису.

— Я не ухожу... я просто хочу, чтобы ты снова стала собой.

Джису не ответила.Только дрожала.А вокруг — холод, шорох листвы и луна, светившая на них, будто на двух разбитых душ.

⸻

Они стояли посреди тёмной улицы, где луна ложилась холодным серебром на мокрый асфальт. Ночное небо казалось свинцовым, и даже ветер, казалось, боялся нарушить напряжение между ними.

Джису стояла напротив, вся как будто сжата из стали и боли: плечи напряжены, челюсть поджата, из груди рвалась ярость, которую она никак не умела выпустить словами. Её руки были в кулаках, вены на шее вздувались при каждом вдохе.

«Розанна Ким, немедленно иди со мной в дом, или же я...» — её голос дрогнул лишь на последнем слове, но в нём звучала безусловная угроза, и в этой угрозе — не только сила, но и истерика, испуг за то, что мир, который она строила всю жизнь, может быть раздавлен.

Розэ уставилась на неё так, будто выпытывала ответ из самого сердца этой каменной женщины. В её голосе не было трепета; было раздражение и усталость, но и какая-то хрупкая храбрость:

— Что ты сделаешь, Джису? Опять что-то кинешь в меня или ударишь?

Эти слова были как соль в старую рану. На секунду лицо Джису исказилось — не от злости, а от боли: от обиды, унижения, от того, что та, ради которой она отказывала себе в крови и гневе, способна говорить ей так холодно, будто между ними — стена.

«Заткнись», — рявкнула Джису. Слово вырвалось резко, как удар плети, и его хватило, чтобы отступить даже какой-то шепот ночи.

Но в тот же миг, словно у неё кто-то сдернул рычаг, Джису бросилась вперёд. Движение было мгновенным — не медленное издевательство, а спазмальный, панический порыв. Она схватила Розэ за талию, рука вжалась в тонкую ткань пальто, и прежде чем Розэ успела оценить, что происходит, её уже подхватили на руки.

Розэ взвыла — не от боли, скорее от шока. Её тело инстинктивно выгнулось, пытаясь освободиться, руки вырвались в попытке ухватиться за что-то, за землю, за воздух. Но Джису держала её так крепко, будто держала последнюю ниточку собственной жизни. Она подбросила Розэ и, не давая ей опомниться, перекинула через своё плечо, как мешок, но так, что в этом грубом движении сквозила и забота — странная, дикая и противоречивая.

Розэ висела над плечом, голова свешивалась, волосы шёлковым дождём падали по спине Джису. Сердце её бешено стучало, кровь в ушах заглушала ночные звуки. Из плеча Джису исходило тепло, и в этом тепле — шок: та же рука, которой ещё минуту назад бросала вазы, теперь жёстко поддерживала её тело. Розэ почувствовала, как ударяются о спину Джису её бёдра, как каждый шаг той отражается в её собственных костях.

— Отпусти меня! — кричала Розэ, голос дрожал. — Ты не имеешь права!

— Я имею, — прохрипела в ответ Джису, и в её голосе слышалась бездна. — Пока я дышу — ты моя. Понимаешь? Моя.

Это было не заявление, а приговор, произнесённый с той же невозвратимой уверенностью, с какой наступает конец бури.

Она шла быстро, тяжело, каждый шаг — как удар по асфальту. Прохожие на улицах отстранились, кто-то уставился издалека, но никто не приближался. Телефон в руках Розэ висел бессмысленной тяжестью; попытки вырваться становились слабее — мышцы дрожали, силы убывали. Внутри цепляющееся отчаяние перемешивалось с привычкой доверять: странной, наивной, теперь уже опасной.

Джису несли обратно к машине, к дому — к тому месту, где грань между прежней заботой и нынешним отчаянием была самой тонкой. Она остановилась у задних дверей внедорожника, резко бросила Розэ на сиденье, и та покатилась, чуть не ударившись о край. Джису застыла на мгновение, дыша тяжело, и в её глазах пробежала какая-то искра — то ли сожаление, то ли стыд, миг — и снова её лицо застыло, маска возобладала.

Она захлопнула дверь так, что по машине пробежал глухой лязг, потом обошла, села за руль и, не глядя на Розэ, скомандовала охране:

— Привезите её в дом. Никто не выходит. Под охрану — двойную. Поняли?

Телохранители, находившиеся рядом, только кивнули, выполняя приказ. Их лица были серьёзны, в них не было удивления — они знали цену этих приказов. Двое подскочили к машине, открыли багажник, вытащили ещё один плед — будто они уже привыкли к тому, что её возвращают измученной и покрытой грязью.

Розэ, сидя, прижималась к себе — не только от холода, но и от стыда. Её пальцы дрожали. Внутри неё бушевала буря: обида, страх, растерянность, и ещё — упрямое желание понять, где у этой женщины тот самый человек, который ночами прикрывал её теплом.

Когда машина рванулась вперёд, Джису в зеркале заднего вида увидела взгляд Розэ: беспомощный, но несломленный. Это взгляд, который, как щепка, застрял в её мозгу. Она стиснула руль так, что пальцы побелели. Её челюсть дрогнула, можно было бы сказать — от гнева, но это было не только гнев: это усталость, бессилие, и чистая, дикая боль, от которой она старалась убежать в дым и выпивку.

Проезжая мимо лунного света, она швырнула недопитую бутылку в салон, и та взмыла, едва не попав в Розэ. Осколки не разлетелись — бутылка была пластиковой — но жест был символичен: она хотела разбить всё, что напоминало о том, кто она была. И может быть, в глубине хотела разбить и ту часть себя, которая всё ещё цеплялась за эту девочку.

В доме двери захлопнулись тяжело. Охрана заняла позиции, поставив кордон так, чтобы никто не мог пройти. Джису направилась в её комнату. Розэ, дрожа, поднялась, обнажённые ноги вонзались в холодный паркет. Она шла медленно, будто через болото. На пороге Джису остановилась, не поднимая головы:

— Ложись, — сказала она односложно. — И не выходи до утра. И ни словом — ни на кого не смотри.

Розэ посмотрела на неё, глаза полные непонимания и боли. Она сделала шаг к двери — и в этот момент Джису позволила себе короткий, почти человеческий жест: скользнула ладонью по её щеке так, как когда-то делала это нежно, но теперь эта рука была чужой — дрожащей, неуверенной.

— Ты мне нужна, — прошептала Джису, тихо, так, что только Розэ услышала. — Но я не могу принять, что из-за тебя я не могу мстить. Ты понимаешь?

Розэ не успела ответить. В её глазах заблестели слёзы — то ли от боли, то ли от того, что в этом тоне наконец прозвучало признание. Но прежде чем она успела что-то произнести, Джису отвернулась и ушла, хлопнув дверью.

За этой дверью осталась не только тьма, но и звук её шагов — быстрый, рваный, уводящий кого-то далеко в ночь. Розэ опёрлась о косяк и, едва не падая, села на пол. В горле стоял ком. В груди — пустота. И было ясно: то, что произошло сейчас, уже не вернуть. Это был не просто крик, не просто бросок — это был новый уровень контроля, новый рубеж, который Джису переходит, чтобы защитить себя от боли. Но цена этой защиты — Розэ, и каждая её попытка вырваться теперь будет встречена ещё более жёсткой хваткой.