13. Лилечка

Магазин гудел: толпы у распродажных стоек, звон кассовых аппаратов, шёпот консультантов.

- Вот в этом платье... ты просто сногсшибательна. Особенно подчёркивает личные качества, - Вадим с натянутой широкой улыбкой протягивает пустую вешалку с рейла, переполненного под завязку разноцветными тряпками. В магазине одежды они уже пропадают с час, и ноги от этого ныть меньше не перестают.

- Не придумал ничего лучше? - гордо фыркает Лиля и классически отбрасывает за спину волны светло‑каштановых волос, уверенно цокая лакированными чёрными лодочками Oscar de la Renta по направлению к примерочной. Туфельки разношены до удобства, но драгоценно ухожены и всё ещё сохранили шик бутика.

Он, в своём неизменном бомбере и подвернутых джинсах, с тяжёлыми берцами на ногах, устало задирает голову к потолку, взглядом умоляя о милосердии. Его серо‑голубые глаза на мгновение кажутся почти беззащитными, но в них тут же вспыхивает привычная дерзкая искра. Как только Лиля исчезает за плотной шторой, он пытается совладать с неуместным, совершенно рандомным смехом.

Серьёзно? От выходок Исаева и 9"А" вся школа воет - это общеизвестный факт. Но приручить что‑то настолько взбалмошное и мятежное, ловко загнать под суженный каблучок из последней коллекции и обернуть в свою пользу - по меньшей мере тешило самолюбие и становилось личным достижением, которым пускай наедине, но радуешься.

Внешне ничего не менялось. Исаев по‑прежнему оставался редкой, любимой занозой в заднице - агрессивный, неуправляемый, демонстративно плюющий на правила, ксенофоб, любитель мелкого криминала, задирающий Тимура Задоева. Но у Лили... появилось больше рычагов давления и манёвров для укрепления позиций. Ей даже ничего особо не пришлось делать - просто блистать. В самом деле, крайне нелепо было бы выбрасывать на помойку идеальную возможность заручиться таким союзником - пусть конфликтным, пусть пугающим одноклассников и учителей, зато ради неё готовым на всё. Настоящий джекпот для её маленьких увеселительных интриг, стихийно скрашивающих досуг.

Ведь они оба так любят пошалить: сблефовать на публику, недорассказать правду здесь и соврать там. И Лиля для Вади помогала устроить отгулы, будто совершала идеальное преступление.

Ладонь Лили одним медленным, лелеющим движением опускается по кожаной ручке хромированной кросс‑боди. Одна пара новеньких джинсов с низкой посадкой сменяется другой. Зеркало во весь рост отражает выстраданную нескончаемыми диетами и украдкой вырванными завтраками фигуру - без лишнего грамма жира. Деним прямыми линиями выделяет длину ног и, наконец‑то, по плану, сидит комфортно‑правильно.

Она гордо проводит рукой по бедру, шепчет: «Умничка, Лиля!», целует несколько раз сложенные вместе пальчики и посылает самой себе подбадривающий воздушный поцелуй. Ещё немного - и весь мир будет у её ног.

Лиля едва касается гладкой укладки - без лака, сохраняющей живую динамику движения. Вообще‑то даже пятиминутный пучок у Лили Карениной выходил изысканным и грозился задать тенденцию. Лиля воистину - икона стиля. Украшения - это наука. Красота - это оружие.

- Не хочу прерывать твой показ мод... но там, если что, за распродажными шмотками очередь набралась до самого выхода, - она чуть ли не затылком чувствует, что Вадим сейчас наверняка по привычке облокотился предплечьем о стеночку, раздолбайски подбоченившись, сунув руки в карманы, в своей обычной манере - будто весь мир ему должен.

А ведь был приличный магазин. Лиля то ли пренебрежительно, то ли вымученно выдыхает: на распродаже затариваются только раскабаневшие мамашки, у которых в потребительской корзине капли для носа от одного года, вагиклин и полосящие помады MAC, по понятным причинам не сочетающиеся с цветотипом.

Лиля застёгивает ультрамариновый стрейтч на пуговицу и плавным движением разворачивается на каблуках, словно только его и дожидалась. Штору Вадим за собой так и не закрыл, и Лиля может во всей красе оценить весь масштаб бедствия.

Нужно уж совсем отморозить голову, чтобы сочетать реплику Birkin с подержаным Armani. Перебор с брендами - очередной признак фешн‑трупа. Но носить в луке одновременно два принта - настоящий мрак. Это простое правило знают даже отстающие семиклассницы. Стоит ли упоминать тренды прошлых годов, в которые некоторые из них радостно вырядились, или микс разных стилей, превращающих женские фигуры в рвотное зрелище?

И это она зло? Отсутствие чувства прекрасного - зло. Эти клуши не отличили бы в ювелирном бриллиант от кубического циркония без надписи на бирке.

- Тебе вообще знакомо понятие личного пространства, Исаев? Я могла быть раздетой, и кто знает, что бы я с тобой сделала, - они уже давненько минули стадию, когда нужно строить оскорблённую невинность, поэтому Лиля попросту обводит его иронично‑двусмысленным взглядом.

- О, я на это очень и очень надеюсь, - его клетчатая рубашка болтается навыпуск, а в серо‑голубых глазах - привычная дерзкая искра, смесь вызова и затаённой нежности, которую он позволяет себе лишь с ней.

- Как насчёт свалить отсюда по‑быстрому? Там народу как на мошпите.

Вместо ответа Лиля лишь стремительно сокращает расстояние в полтора метра, запахивает примерочную, не оставляя и щелочки, и не сразу замечает раздевающий, практически рентгеновский взгляд на себе, когда между ними оказывается ничтожно мало пространства.

Лиля, честно признаться, до сих пор чуть теряется в этом его молчаливом взгляде, скрывающем песчаную бурю. Его серо‑голубые радужки напоминают холодный океан под утренним солнцем - одновременно пронзительные и завораживающие. Она пьёт крепкий чёрный кофе без сахара за завтраком не только ради фигуры, но и чтобы отогнать дрёму, а его взгляд будто заряжает её энергией, от которой мурашки бегут по коже.

Как ни в чём не бывало, Лиля откидывает голову набок с одной из тех своих убивающих добротой улыбок, и волосы волной живо падают ей на плечо.

- Что?

Вместе они смотрелись на удивление... неплохо. Его резкий, почти агрессивный стиль - бомбер, тяжёлые ботинки, коротко стриженая голова - странно гармонировал с её утончённой элегантностью.

- Ничего. Всего‑навсего обещаю тебе всё своё... безраздельное внимание, - дыхание спирает, когда она заигрывающе водит пальцами по декольте чуть выше груди.

И прежде чем она успевает отреагировать, Вадик врезается исследующим поцелуем, где они оба на мгновение закрывают глаза и кренятся каждый в сторону друга. Лиля сквозь спёртый вздох буквально на месте бедром ощущает, насколько сильно нужна ему. Нуждается сама в нём? Возбуждение отзывается в её теле будто уже рефлекторно.

Лиля как‑то невесомо легко притягивает его к себе за затылок и не отвлекается от широких аппетитных губ, которые неотрывными движениями обрамляют её и с таким смакованием пачкаются в кристальном блеске. Отступает назад, неторопливо увлекая за собой на жёсткий вытянутый пуф, и опирается на полусогнутых локтях.

Вадим походит на инопланетянина со своим астеническим телосложением и невозможно длинными руками, отбивающими чьи то лица, достающими до всех её потайных мест и ласкающими до полного, полного избалывания. Чмокающий звук только распаляет воображение, отзываясь греющими всполохами внизу.

Его язык по памяти проталкивается внутрь и играется энергично‑трепетно, с какой‑то пошлостью поглаживая во рту. На поверку оказалось, что Лиля по духу - всё отталкивающе красивое и завораживающе тошнотворное. Всё равно что целовать душистый садовый пион с ползущей между слоями лепестков мокрицей - и ненароком обнаружить, что тебе нравится.

На велюровой спортивной кофте Лили медленно расстёгивается замок, во всей красе представляя скульптурные плечи и грудь в просвечивающем ажурном бюсте, который они ослабляют. Она бы не позволила прикоснуться к себе без должного восхваления, но Вадим делает это увлечённо, пылко: до умопомрачения покрывает знойными поцелуями грудь. Иногда пропускает приятно колящие засосы, но не на шее - Вадим в курсе прекрасно: Лиля сразу принялась бы в протесте бить по рукам.

- Фу, ты такой гадкий, - хихикает Лиля, меж тем внимательно гладя его по щеке; слова идут вразрез с языком тела. Предъявляет за собственное желание; но заводятся‑то при этом оба, как в первый раз, даже после всех тех томно повторяющихся уикендовых вечеров.

Она закидывает ногу ему на поясницу, вынуждая налететь на себя вплотную, и кокетливо хохочет снова, когда Исаев при этом пытается не свалиться.

- Другим бы я тебя и вполовину так не заводил, - Парень оттягивает шлейку лифчика клыком, с едва переносимой жаждой устраивается теснее, подтягивает её колено и привязчиво трётся об чуть горячую, вспыхнувшую от возбуждения щеку носом. - Ли‑ля...

Собственное имя, оброненное неприкрытым желанием в мягчайших слогах, будоражит нервы и съедает изнутри живьём. Лиля хочет ещё; а когда она что‑то хочет, то всегда получает.

Нахальная, упивающаяся происходящим улыбка - та самая, что предшествует сущей анархии, - трогает рот Вадима. Лиля поняла, что ей по вкусу хаос ещё тогда, когда вместе с Носовой, ходила по школе и расклеивала фотки Будиловой, которая та в свою очередь на них была с очередным взрослым мужиком, страстно занимаясь с ним "любовью", в черном джипе.

Вадим и впрямь без ума от неё. Дразнящей мокрой дорожкой ныряет в декольте и с нажимом скользит по ложбинке эластичной груди, прячущей колотящийся бит сердца. Его рот облюбовывает каждый миллиметр, посасывая возвышенности сладковато‑пустой кожи, будто кроме них во всём мире никого нет, а они - полураздетые, взвинченные и абсолютно безбашенные рок‑айдолы восьмидесятых.

Всё растягивается по минутам, словно Вадим решил залюбить, заобожать её, бережно, мокро целуя ареолы, обводя языком бусины сосков - чувствительные, затвердевшие от бродящего по телу электричества.

Лиля в нетерпении всасывает воздух, чуть прикусывая нижнюю губу, чтобы не сдать себя с потрохами. Кажется, что она вот‑вот растворится в обостренных ощущениях, с радостью принимая эту нерастраченную щенячью нежность - её зашкаливающий переизбыток.

Вадим возвращается к её раскрасневшемуся лицу, отчаянно тычется куда‑то в шею неуклюжим поцелуем от нестерпимого ожидания, расстёгивая ширинку под звучащий шелест полипропиленового пакетика. Медицинский латекс с порнографически наглым хлёстом обхватывает набухающий стояк.

Он входит во всю длину медленно, для начала давая привыкнуть к своему обхвату и погружаясь постепенно, расширяя сокращающиеся стенки внутри. Лиля вытягивается под ним обеспокоенной струной, охотно подставляется под руки и оживает в клокочущем вздохе под тон, умело заданный его юркими музыкальными пальцами.

Вадим довольно улыбается, когда на полированную плитку с гулким звуком соскальзывает прет‑а‑порте туфелька - наверняка поцарапав намытое покрытие.

- Если вдруг забыл, начни двигаться во мне.

- Не дождёшься, Лиля, - в шутку мотает головой, мол, как можно, и с какой‑то невысказанной заботой отводит золотистую прядь с лица.

Вадим любит и почти проклинает Лилю за то, что та заставляет смеяться настолько беззаботно, до счастливых ямочек в уголках рта, в два счёта разматывая сшитый белыми нитками образ крутого парня. Реальный он - здесь, погружающийся в фантастически вязкий секрет между высоких модельных ног. И быть в ней - лучшее в мире чувство, кружащее голову, правильное.

И тело Лили, уже размякшее от нежностей, восторженно вбирает его с той самой одобрительно сжимающей оттяжкой, от которой он невольно выдыхает с полусрывающимся рыком.

У крайне восприимчивая кожа - след за следом запоминается. И он осыпает её шею поцелуями близко‑близко, обдавая дыханием и слегка надавливая зубами как раз, чтобы расчувствовавшиеся всклоки вздохов дали надломленный голос - бриджем в такт спонтанному ритму.

- Вот чёрт, чёрт, чёрт, - причитает она, и с каждым стройным рывком топазовое сияние радужек мутнеет, становится абсолютно матовым от увеличивающегося накала. - Лиля‑Лиля‑Лил... Ты... чувствуешь? Чувствуешь... всего меня?

Сплошное удовольствие - наблюдать, как она каждый раз распадается на атомы. И это настолько для неё хорошо, настолько приятно, что Лиля не может просто так отказаться хотя бы на один долбаный день. Это, чёрт побери, красноречивее любой похвалы.

Ещё немного, вот‑вот, и их обоих обещанно подведёт к краю. Запыхавшаяся Лиля сплетается ногами вокруг поясницы, словно клещами, ни за что не выпускающими до текущего удовлетворения. Она, наверное, Афродитой обратно обернётся в солёную морскую пену.

Горяче‑тёплые волны восхитительными приливами распространяются по всему её телу, заражая импульсами нервы один за другим. Парализующая на месте клейкость пристаёт к золушкиным стопам, кончикам пальцев, слипшимся от желания губам в неряшливо стёртом ментоловом блеске.

Они давят обессиленные звуки поцелуем, деля одно дыхание на двоих, пока налитые свинцом ладони по наитию сцепляются в замок и кое‑как возвращают к плывущей реальности.

Постепенно раскрывающийся оргазм, сотрясая весь силуэт, начинает пронизывать её насквозь - до той затмевающей вспышки на кончике языка. В поцелуе Лиля надолго не хватает. Между прочим - и его тоже!

Их дыхание смешивается, становится единым - тяжёлым, рваным, наполненным неистовым желанием. Лиля чувствует, как каждая клеточка её тела пульсирует в унисон с его движениями. Мир сужается до этих стен примерочной, до запаха его кожи, до ощущения его рук, которые, кажется, знают её лучше, чем она сама.

- Ты... - она пытается что‑то сказать, но слова растворяются в новом стоне, когда он меняет угол, задевая ту самую точку, от которой перед глазами вспыхивают ослепительные искры.

Вадим ухмыляется - по‑кошачьи, самодовольно, но в глазах - чистый восторг, почти детский. Ему нравится, что он может так на неё действовать. Нравится, что она не скрывает этого, не притворяется равнодушной.

- Что, Лиля? - шепчет он, замедляясь нарочито, мучительно, чтобы заставить её умолять. - Скажи. Я хочу слышать.

Она кусает губу, качает головой - нет, не сейчас, не в этот момент, когда всё тело дрожит на грани. Но он ждёт, продолжает дразнить лёгкими, почти невесомыми движениями, и в конце концов она сдаётся:

- Пожалуйста...

Этого короткого слова достаточно. Он больше не сдерживается - ритм становится жёстче, глубже, и теперь уже оба теряют контроль. Лиля впивается пальцами в его плечи, оставляя следы, но ему, кажется, это только добавляет огня.

Звуки вокруг сливаются в один сплошной гул: стук сердца, их прерывистые вздохи, скрип пуфа под ними, шорох одежды, которая давно превратилась в бесполезный аксессуар. Время перестаёт существовать. Есть только он, только она, только это безумие, которое они создали вместе.

Когда всё заканчивается, они ещё долго лежат, не в силах разлепиться - разгорячённые, влажные, с бешено колотящимися сердцами. Вадим первым приходит в себя, осторожно вытирает тыльной стороной ладони её щёку, на которой блестит капля пота.

- Ну что, Каренина, - его голос хриплый, но в нём звучит та самая нежность, которую он обычно прячет за сарказмом. - Всё ещё считаешь меня «гадким»?

Лиля смеётся - тихо, прерывисто, но искренне. Она проводит пальцем по его скуле, затем спускается к губам, слегка надавливая на них.

- Нет. Сейчас ты... - она задумывается на секунду, подбирая слово. - Идеальный.

Он приподнимает бровь, явно не ожидая такой откровенности, но в его взгляде - удовлетворение. Он притягивает её ближе, зарывается лицом в её волосы, вдыхает их аромат.

- Значит, я всё‑таки смог тебя удивить.

- Не то слово, - она прижимается к нему, чувствуя, как постепенно успокаивается сердцебиение. - Но если ты думаешь, что теперь я буду мягче...

- О, я даже не надеюсь, - он усмехается, целуя её в макушку. - Ты всегда будешь колючей. И это... чертовски круто.

Они лежат так ещё несколько минут, пока реальность не начинает медленно возвращаться. Где‑то за дверью слышны голоса покупателей, звенит касса, кто‑то громко обсуждает скидки. Мир продолжает жить своей жизнью, но для них сейчас существует только этот маленький, укромный уголок, где они могут быть собой - без масок, без правил, без оглядки на чужое мнение.

Наконец Лиля шевелится, осторожно отстраняется.

- Нам пора. Иначе нас начнут искать.

- И что тогда? - он лениво проводит рукой по её бедру, будто не желая отпускать.

- Тогда ты снова станешь «занозой», а я - той самой стервой, которая держит тебя на коротком поводке.

- Звучит как план, - он подмигивает и наконец отпускает её, позволяя подняться.

Лиля поправляет одежду, причёску, но её глаза всё ещё блестят - не от косметики, а от того, что только что произошло. Вадим наблюдает за ней, и в его взгляде читается нескрываемое восхищение.

- Знаешь, - говорит он, когда она уже почти выходит из примерочной. - Я не жалею. Ни о чём.

Она останавливается, оборачивается через плечо, улыбается - не высокомерно, не вызывающе, а по‑настоящему.

- Я тоже.

И с этими словами она выходит, оставляя за собой шлейф аромата и лёгкое ощущение нереальности происходящего. Вадим остаётся на минуту один, смотрит на смятый пуф, и выходит вслед за Лилей что уже оплатила пару тройку вещей.

«Чёрт возьми, - думает он, улыбаясь. - Это было... эпично».