Пыль и кровь на перевале

Солнце уже клонится к западу, когда дорога пошла вверх — к узкому перевалу. Каменные зубья торчали по обе стороны, как пасть зверя. Я ехал в голове второго десятка, впереди — машины и бойцы первого. Радио шипело, ветер гнал песок.

Нихилус шёл со мной, его голос вибрировал под черепом, словно гул далёких барабанов: «Hic locus non est hominum. Hic est fauces abyssus.» (Это место не принадлежит людям. Это — глотка бездны.)

Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Такие места всегда пахнут бедой.

Мы вошли в горло перевала. Узкая дорога, по бокам — отвесные склоны, сверху — каменные козырьки. Первые машины замедлили ход. Внезапно впереди хлопнуло — глухо, как удар по барабану. Пыль, крик, осколки. Первая грузовая машина дёрнулась, встала. В ту же секунду — стрельба с обоих склонов.

— Засада! — заорал кто-то в эфир. — Всем в укрытия! — перекрыл я шум, но голос тонул в треске автоматов.

Я видел, как командир первого десятка — Витязь — выбежал из кабины, таща за собой пулемётчика. Пуля ударила ему в грудь, он качнулся, попытался подняться — и упал. Двое его бойцов легли рядом, ещё двое пытались отбиваться, но граната сорвалась с камня, и взрыв разметал их по дороге.

— Витязь убит! — прорезал рацию голос. — Мы теряем людей!

Секунда — и я понял: если мы не перегруппируемся, колонну сожрут. — Второй десяток — ко мне! Огонь по склонам! Вытащить раненых! — крикнул я.

Мы высыпали из машин, занимая позиции за камнями. Стреляли короткими очередями. Пули свистели, камни крошились. Я видел силуэты противников, мелькавшие между скал, как тени.

Нихилус говорил внутри — тихо, холодно: «Vide quomodo sanguis fluit. Sic crescit potestas tua.» (Смотри, как течёт кровь. Так растёт твоя сила.)

Я стиснул зубы. Сила мне сейчас нужна, но люди вокруг — мои, не его.

— Дым! — крикнул я. Бойцы бросили дымовые гранаты. Белое облако накрыло дорогу. Под его прикрытием мы вытащили оставшихся из первого десятка. Только двое из них ещё дышали, остальные — лежали неподвижно.

Я поднялся во весь рост, махнул рукой: — Все — за машины! Перестроение! Теперь я командир колонны! — голос мой прорезал вой ветра.

Огонь редел. Противники, поняв, что мы перегруппировались, стали отходить. Пули уже летели реже, только отдельные щелчки с дальних камней. Мы заняли круговую оборону, погрузили раненых, сняли пулемёты с машин, выставили их по бокам.

Я сел в кабину головной машины, взял микрофон рации: — Слушайте все. Командование колонной беру на себя. Едем рывками. Бой прикрывают задние машины. Не отстаём.

Нихилус прошептал, как дыхание под плащом: «Nunc tu es dux serpentis. Collis et fauces timent te.» (Теперь ты — вождь змеи. Холмы и ущелья боятся тебя.)

Колонна тронулась. Машины рычали, гусеницы крошили камень. Пыль и дым тянулись позади. Люди смотрели на меня — кто-то с облегчением, кто-то с страхом. Витязь был любимцем, но он мёртв, а я теперь их веду.

Я чувствовал, как вместе с командованием на меня ложится тяжесть ответственности — и тень, что всегда шла со мной. Внутри росла тьма, но снаружи я был камнем.

Мы вышли из перевала, оставив за собой обгоревшие машины и пятна крови на камнях. Солнце уже садилось, окрашивая всё в красный, как старый ковёр.

Нихилус тихо сказал: «Sic transit fragilitas. Sic nascitur potestas.» (Так проходит хрупкость. Так рождается сила.)

Я не ответил. Я держал руль и смотрел на дорогу, уходящую вперёд. Теперь эта колонна — моя, и я обязан довести её до конца.