Снежные тени

Снег хрустит под когтями. Я лежу между кедрами и наблюдаю, как девять человеческих фигур строят свой лагерь. Сначала — смех, песни, горячий чай в кружках. Они думают, что ночуют у подножия горы, а я — всего лишь часть пейзажа, тёмный силуэт между скалами.

И всё-таки они уже чувствуют. У костра тихо спорят двое:

— Слышишь? — шепчет парень с заиндевелой бородой. — Будто кто-то ходит наверху. — Это ветер, — отвечает девушка, и пальцы её белы от холода. — Ты просто устал.

Я улыбаюсь — или то, что сейчас вместо улыбки. Моя тень растягивается, снег под лапами плавится, оставляя следы, похожие на человеческие, но длиннее, глубже. Ветер играет, подхватывает запах зверя и несёт его к ним.

Я слышу их сердца, как барабаны: тук-тук, тук-тук. И во мне рождается странное, чужое чувство — сомнение.

— Ты ведёшь меня... — шепчу я в метель, — но куда? К славе или в бездну?

Голос Нихилуса врывается в снегопад, как лязг цепей:

«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.» (Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)

Я опускаю голову. Когти чертят по льду. Я чувствую их мысли: они пытаются объяснить странные трески ветра, шёпот, силуэты, что мелькают за палаткой. Они рисуют на снегу кресты, чтобы успокоить себя. А я — стою рядом.

Ночь сгущается. Факелы трещат. Их костёр то вспыхивает, то гаснет, как сердце, которое вот-вот остановится.

Девушка с тёмной косой смотрит в лес, и её губы дрожат:

— Там кто-то есть... — шепчет она. — Я клянусь, я видела.

Парень с рюкзаком отвечает слишком громко, чтобы скрыть страх:

— Никого нет! Это горы. Это снег. Это мы сами!

И всё же они двигаются ближе друг к другу. Их ладони ищут чужое тепло. Я слышу их молитвы, невнятные, как стук костей. И внутри меня шевелится не только голод, но и память: Вавилон, Рим, Викинги, Рагнар. Сколько раз я был чудовищем? Сколько раз я был их бурей, их чумой, их волком?

— Может, хватит? — спрашиваю я у Нихилуса. — Сколько жизней должно быть разрушено, чтобы ты насытился?

«Nulla satietas est in abyssu,» — отвечает он мягко. (Нет сытости у бездны.)

Ветер выдувает слова из его пасти, как дым. Снегопад усиливается. Я поднимаюсь на задние лапы и двигаюсь ближе к лагерю.

И вдруг слышу крик — короткий, срывающийся:

— Там! Там кто-то идёт!

Все поворачиваются. Огни костра освещают мой силуэт. Я стою на границе света и тьмы — высокий, искажённый, с глазами, горящими тусклым светом. Они замирают. Страх становится настоящим, не выдуманным.

И я, впервые за долгое время, чувствую не только их ужас, но и собственный.

Я — чудовище. Я — испытание. Я — тень, что пишет их последний путь на снегу.