VII. Небесная Тень Возвращение в воздух

Я долго блуждал после «Марии Целесты». Ветры суши, запахи костров, монастыри, рынки — всё проходило мимо меня, как сон. Мы с Нихилусом сидели в безмолвии веков, и только иногда он говорил мне, как в пещере, как на волчьей тропе:

«Tempus est flumen. Non te portat, sed tu ipsum in eo es.» (Время — это река. Оно не несёт тебя, ты сам в нём.)

Я становился тише, но внутри копился новый голод — не к земле, не к морю. К небу.

В 1945-м, когда металл рвал облака, а люди научились летать быстрее ветра, я услышал новый зов. На военном аэродроме, в ангарах пахло бензином и маслом. Молодые пилоты курили, шутили, проверяли винты. Один из них — хмурый, с зелёными глазами и тонкими пальцами — смотрел в небо, как в бездну. Он был уставший, но полон огня. Его мысли звали меня.

Я вошёл в его сон, лёгкий, как струя топлива. Он дёрнулся, сжал виски и прошептал:

— Кто там? Это радио?

Я ответил, шипя сквозь рев моторов:

«Ego sum umbra venti. Ego sum qui videt ultra nubes.» (Я — тень ветра. Я — тот, кто видит за облаками.)

Он открыл глаза, но вокруг — лишь его товарищи, смех, рев двигателей. Он прошептал, едва слышно:

— Ты ведёшь меня... но куда? К славе или в бездну?

Нихилус заговорил в нём, как рокот турбин:

«Nullus potest dicere. Caelum est et victoria et interitus. Sed recordare: vivere in verbo et in metu aeternum est.» (Никто не может сказать. Небо — это и победа, и гибель. Но помни: жить в слове и страхе — вечно.)

Я слился с его телом. Чужая форма — запах керосина, тяжесть кислородной маски, холодная сталь под ладонями. Его сердце билось быстро, как винт. Его глаза видели и небо, и пропасть. Я стал им.

В ангаре гулко стучали шаги. Командир объявлял задание: эскадрилья «Аэродром-19» вылетает на учения в туман. Семь самолётов, семь молодых пилотов. Никто не знал, что этот туман — дверь.

Я смотрел на свои руки, на погоны, на карту. Слышал Нихилуса:

— Ты был человеком моря, человеком волков. Теперь — стань человеком неба. Стань бурей, что рвёт облака.

Мы поднялись в воздух. Двигатели ревели, винты резали туман. Небо было молочным, серым, как вода в Тевтобургском лесу, только теперь я чувствовал — это другой элемент. Крики пилотов по радио сливались с моим шёпотом:

«Caelum nostrum est abyssus.» (Небо — наша бездна.)

И внутри — тишина, как всегда перед мифом.