10 глава

Зара.

Я не подумала тогда о правилах и запретах, не стала взвешивать каждое движение — просто позволила себе быть. В комнате было тепло, лампа давала мягкий свет, за закрытыми шторами город стал едва заметным фоном; всё, что существовало сейчас — это он и я, и расстояние между нами, которое таяло с каждым прикосновением.

Он не торопился. Его руки двигались будто по памяти, осторожно и уверенно одновременно, как у человека, который знает меру и уважает чужую уязвимость. Сначала были поцелуи — не быстрые, не спонтанные, а долгие, как будто проверяющие: готова ли я. Я отвечала на них, начиная медленно, затем позволяя себе всё больше доверия. Пальцы его легко скользили по моим волосам, плечам, спускаясь ниже — не в навязчивом порыве, а с заботой, как кто-то, кто хочет, чтобы боль ушла, чтобы осталось только тепло.

Мы снимали друг с друга одежду молча, не делая из этого ритуала трагедии или шоу. Каждый жест был знаком согласия: лёгкий наклон головы, сжатие рук, короткое согласующее дыхание. Я слышала собственные мысли, которые, как водяные капли, падали в тишину: «Можно. Сейчас можно». Это «можно» было главным, как печать, снимающая запрет на телесную близость. Его присутствие давало мне право на слабость и на удовольствие одновременно.

Когда наши тела соединились, это было скорее ощущением совпадения ритмов, чем набором движений. Мы находили друг друга глазами, губами, дыханием. Я чувствовала, как мышцы, долгое время сжатые болезнью и тревогой, медленно расслабляются. Было тепло, и в этом тепле растворялась часть тревог — не все, но достаточно, чтобы дать коже право на лёгкую улыбку.

Он шептал мне на ухо простые слова — о том, что всё будет хорошо, что он рядом. В его голосе не было гордыни и не было давления; было обещание заботы. Эти слова становились частью ритма, добавляли спокойствия к физическому контакту. Я отвечала ему взглядом, прикосновением, позволяла себе смеяться тихо, когда его губы находили шрам у плеча и заставляли забыть боль на минуту.

Мы не гнались за экстазом ради самого него; мы искали близости и восстановления. Наши тела говорили на языке прикосновений: где‑то ускоряясь, где‑то замедляясь, подстраиваясь друг под друга. Я ощущала, как моё дыхание синхронизируется с его, как оба мы теряем счёт минутам, но получаем ощущение целостности. Было много тихих улыбок, коротких вздохов, и иногда — тишины, которую мы заполняли взглядом.

Ночь вокруг нас была густой и тёплой, как печать, которую никто не мог стереть. Воздух в комнате дрожал от чего‑то необъяснимого — от напряжения, что росло между нами, от ожидания. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё меняется: мысли становятся мягче, страхи отступают, оставляя место только для одного желания — быть рядом, держать его, терять себя в этом прикосновении.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Его глаза — тёплый океан — притягивали, и я тонула в них с радостью. Подошёл ближе, его губы коснулись моих, сначала мягко, как прикосновение пера, затем — глубже, увереннее. Поцелуй был долгим, без спешки, и в нём было столько заботы, что вся усталость вдруг растаяла. Я отвечала на его прикосновения, впитывала их, позволяла себе забыть о времени.

Его руки скользили по моему плечу, по спине, словно проверяли карту, где лежат все мои боли и усталости, и осторожно растапливали их. Я чувствовала тепло его ладоней — ровное, надёжное — и позволила себе наклониться к нему, чтобы быть ближе. Внутри всё поднималось и колыхалось: не просто физика, а поток эмоций, который накрывал одновременно нежностью и страстью.

Он положил меня на кровать, но я не оставила инициативу полностью ему. Хотелось управлять этим моментом, держать в руках собственную свободу. Я перевернулась и оказалась сверху — не в желании доминировать, а чтобы взять паузу и задать свой ритм. Это положение дало мне ощущение контроля и защиты одновременно: я видела его лицо, его дыхание, и именно это зрение питало меня.

Он смотрел на меня с такой теплой готовностью, что у меня внутри расплавлялось всё, что раньше держало меня на почтительном расстоянии. Я начала вести — медленно, как первые шаги после долгого пути: касания, движения, губы, которые не спешили, а читали друг друга. Его руки обвивали меня, помогали, поддерживали, и в каждом прикосновении была забота, как будто он говорил: «Я рядом. Ты в безопасности».

Мы обменивались поцелуями и шёпотом, которые были важнее всяких громких слов. Иногда я позволяла себе смеяться — тихо, от счастья — и это смехливое дыхание только разжигало его. Он шевелил руками по моему телу не как бывалый мастер, а как человек, который хочет вернуть другому что‑то утраченное: вкус к жизни, чувство собственного достоинства, тепло. Эти прикосновения лечили лучше любых лекарств.

С каждым движением наши ритмы всё больше сходились. Я чувствовала, как напряжение, копившееся в мышцах, уходит. В моменты, когда его губы оказывались на моём шее, когда его ладони мягко поддерживали мою спину, я теряла счёт минутам и была полностью в настоящем. Его дыхание в такт моему, его тихие восклицания и мои ответы — всё это складывалось в ткань, где не было места прошлым ранам.

Воздух вокруг нас накаляется, хотя мы просто разговариваем. Я смотрю в его зеленые глаза, и меня затягивает в омут нежности и любви, которые они излучают. Я закрываю глаза и приближаюсь к его лицу. Наши губы очень близко, я ощущаю жаркое дыхание, чувствую, как руки медленно обвивают мое тело и прижимают к себе, сокращая расстояние до своих губ... И мы сливаемся в поцелуе, таком безгранично нежном, страстном, полном чувственности. От удовольствия я запускаю пальцы в волосы и прижимаю тебя к себе сильней, с его губ вырывается тихий стон, и он сводит меня окончательно с ума.

Я прижимаюсь всем телом, чувствуя жар, исходящий от него. Он опаляет меня и заставляет загораться в ответ. Я скольжу руками от головы вниз к спине, а он покусываешь мои губы от нарастающего желания. От каждого покусывания я врезаюсь ногтями в его спину, оставляя на ней небольшие красные полосы...

Я отрываюсь от губ и снова заглядываю в его глаза. Они уже темно-зеленые, с искорками желания, поблескивающие из под прикрытых ресниц. Он тоже что-то увидел в моих серо-синих глазах, и, тихо зарычав, опрокинул меня на кровать и начал осыпать поцелуями от губ до груди и обратно, одновременно снимая с меня остатки одежды, и покрывая мое уже оголенное тело поцелуями. Я плавлюсь в объятиях, он оставляешь на моем теле маленькие ожоги страсти, которые горят после поцелуев и заставляют мою грудь вздыматься от тяжелого возбужденного дыхания.

Он перевернул меня на спину и начал рисовать дорожку на моей спине языком, медленно опускаясь к пояснице и бедрам, остановившись там. Я хищно заурчала, требуя продолжения. Он игриво куснул меня за бедро и следом поцеловал то же место. Из меня вырвался требовательный стон, и, не заставив меня ждать, проник язычком между бедер, заставив мою голову взорваться тысячами искр от наслаждения. Я выгнула спину, приподняв бедра, и он, воспользовавшимся этим, проник язычком внутрь между ними, породив новые всплески наслаждения. Рукой нежно начал ласкать мою киску, которая уже сочилась от безумного желания. Он проник в меня одним пальцем и нежно двигал им по влажным и горячим стенкам, распаляя меня, заставляя рычать в исступлении. Прибавил второй палец, и уже настойчивей ласкал мою плоть. Я пыталась сбежать от ласк, но он снова куснул меня за бедро... Я почувствовала себя пленницей, что завело меня еще сильней, из меня буквально полилось, и я начала насаживаться на его пальцы. Он, почувствовав мое напряжение внутри, нащупал и задел самую чувствительную точку во мне. Я взвыла и дернулась, все напряжение мгновенно разрядилось волной, прошедшей от головы до пят, вернувшись безумной волной в низ живота и пронзая меня безумным оргазмом. Я вырывалась из объятий, но он продолжал меня ласкать, не давая оргазму утихнуть, я извивалась и кричала, путаясь в своем сознании и теряясь между твоим языком и пальцами, мир мешался, оставляя лишь эйфорию и безумие...

Наконец, я обмякла и застыла на подушках, не в силах вернуть свой разум на прежнее место, он все еще витал где-то далеко от меня, оставляя нежиться в волнах удовольствия. Я скорее почувствовала, чем увидела, что он лег рядом, и, смочив свои пальцы об меня, водил ими по моему животу и соскам.

От Автора

Дом встретил его ровной, привычной тишиной — той самой, что кажется безопасной пустотой, пока в ней не зашуршит чужая тень. Он вошёл без суеты: дверь подалась легко, как будто привычный ключ давно потерял значение. В прихожей под его шагами загнулась половичок, где детские кроссовки стояли рядом с женским плащом; он обошёл их, будто заглядывая в чужую жизнь через мелочи.

Его движения были отточены и спокойны, без спешки преступника и без суеты грабителя. Он быстро осмотрел комнату — взглядом, который запоминает не лица, а предметы, их расположение и возможные пути. Лампа на консоли, коробка с лекарствами, ручка, оставленная возле выписки — всё это складывалось у него в тихую карту. Он взял в руку маленький предмет — возможно, чужой ключ, возможно, случайную вещь — и поднес к носу, будто считывая запахи чужой жизни.

Поднялся по лестнице легко, как будто это было его место. Лестничные ступени поскрипывали, но скрип не звучал для него как предостережение — скорее как ненавязчивый аккомпанемент. Добравшись до верхнего этажа, он остановился и прислушался. Там, в детской, на секунду задержалось слабое дыхание — ровное, детское. Он открыл дверь комнаты девочки одним движением, не заглядывая надолго: игрушки аккуратно расставлены, кукла сидит полуобнажённой на стуле, настенный рисунок с морем и солнцем мерцал в лунном свете. Он позволил себе улыбнуться — не жесту злорадства, а чему‑то похожему на сожаление. Комната была целой, несломленной. Он тихо закрыл дверь и пошёл дальше.

Взгляды его скользнули по коридору; свет под дверью их комнаты был тусклым, но в щелях шторы пробивался мягкий свет уличного фонаря. Он подошёл к двери и задержал руку на ручке. На мгновение его лицо показалось так близким, что можно было прочесть всю историю, умещающуюся в складках взгляда: усталость, решимость, может быть, виноватое сожаление. Он не стучал. Снова едва слышно — и дверь открылась.

Комната пахла тёплым телом и чаем, мягкостью одеял и дыханием, которое успокаивает. На кровати, под простынёй, они лежали рядом, словно одно целое: она прижата к его груди, её волосы раскинуты по подушке, он обнимал её так естественно, как будто домил его единственным предназначением — хранить её покой. В их позе не было позы: просто близость, унесшая прежние бури в дальний ящик. Незнакомец замер на пороге, и внутренняя тишина комнаты будто усилила его присутствие.

Он подошёл к кровати, не нарушая хрупкой гармонии, и опустился на край так тихо, что только ткани не дрогнули. Его рука, сначала застенчивая, потом всё более уверенная, провела по её волосам — пальцы скользнули сквозь пряди, нашли затылок, и касание было одинаково нежным и чужим. Она даже не пошевелилась; сон гнал тревогу прочь, и её дыхание оставалось ровным. Он позволил себе ещё одну минуту — гладя её, он как будто искал подтверждение, что это настоящая жизнь, а не иллюзия, которую можно сломать одним жестом.

Потом он встал и направился к туалетному столику. Там лежали мелочи: расческа, бархатная коробочка с украшением, тюбик помады. Он взял помаду, открыл её крышечку и, словно художник перед чистым холстом, подошёл к зеркалу. В отражении отразились два силуэта: один — в объятиях сна, другой — спокойный, почти безэмоциональный. Он наклонился к стеклу и начертал на нем слова губами помады — медленно, с намерением, чтобы каждая буква была видна и оставалась надолго.

Слова были короткими, но они резали тишину сильнее, чем крик: то, что он написал, не просто напоминало о себе — оно требовало ответа. Помада оставляла плотный, багровый след, и надпись на зеркале стала как печать — яркая, обвиняющая и одновременно обещающая. Может, это было: «Я знаю», или «Ты моя», или «Я вернусь» — точный текст не был пока важен; важен был эффект: зеркало, ранее использовавшееся для утренних забот, теперь стало носителем чужого послания, которое разрывает иллюзию уюта.

Зара.

Я проснулась не от шума, а от интуиции — тугой, едва уловимый узел в животе, который всегда подсказывает: что-то не так. В комнате было темно, но не сонное — как будто воздух стал плотнее, и каждый звук будто прибавлял веса. Я прислушалась: в коридоре что‑то шелестело, скрипели доски, раздавался редкий щелчок шага. Сердце ритмично отдавалось в висках.

Встала тихо, чтобы не потревожить Марата. Пол холодил босые ступни, но я не чувствовала холода — только напряжение, которое заставляло двигаться быстрее. Подойдя к двери спальни, заметила: она была чуть приоткрыта. Я подошла ближе, прижалась лбом к косяку и выглянула в коридор.

Там шла тень — фигура в конце коридора, уверенная, спокойная, как будто хозяин, а не незваный гость. Он изучал дом, медленно ступал, заглядывал в двери. На мгновение он остановился у детской, заглянул туда, и в этот взгляд было что‑то чуждое и холодное: он не суетился, он искал. В груди подскочил звериный страх — не мысль, а ощущение, древнее и ясное. Включать свет — последнее, что можно было делать: свет выведет его на свет и лишит следов. Я притихла, слушала его дыхание и шелест одежды, считала шаги в голове, считая секунды.

Он вдруг резко обернулся в сторону нашей спальни. Его глаза на мгновение встретились с моими через приоткрытую дверь — и я почувствовала, как по спине побежала ледяная стрелка. Это был не взгляд прохожего; в нём было намерение. Он увидел меня. В моих венах ударила острая паника, живот оборвался и превратился в кровь, которая хотела вырваться наружу.

Я побежала в спальню, сердце колотилось так сильно, что казалось, будто его слышат стены. Я аккуратно встряхнула Марата — он резко открыл глаза и сразу спросил, в чем дело. Я едва смогла вымолвить: — Там кто-то есть. Он возле комнаты нашей дочери.

Его лицо мгновенно стало серьёзным, без промедления он вскочил с кровати и зашагал к двери, я последовала за ним.

Когда мы подбежали к комнате дочери, никого там не было. Марат быстро открыл дверь и заглянул внутрь — наша малышка мирно спала, словно не подозревая о беспокойстве родителей. Я подошла к ней, осмотрела без видимых повреждений, пыталась убедить себя, что всё в порядке. Но тревога не покидала меня.

Марат тихо сказал: — Жди здесь, я проверю дом.

Он вышел из комнаты, оставив меня одну, и я обошла комнату дочери. Подойдя к окну, я пригляделась к двору, пытаясь разглядеть хоть что-то — тень, силуэт, движение. В сердце стоял холод — неизвестность всегда страшнее любой явной угрозы.

Марат вернулся спустя несколько минут, его лицо было спокойным, но в глазах читалась усталость. Он сказал, что в доме никого нет, всё чисто, ни следа посторонних. Но я не могла успокоиться. С дрожью в голосе ответила: — Он был здесь, я видела его. Ты ведь веришь мне, правда?.

Марат подошел ко мне, аккуратно взял моё лицо в руки, посмотрел прямо в глаза и сказал: — Конечно, верю. Что за вопрос

Его тепло и уверенность немного уняли мою тревогу. Тем временем наша дочь слегка перевернулась в кроватке и снова уснула. Я тихо подошла, села рядом, чувствуя, как мир вокруг словно замедляется. Марат сказал: — Оставайся здесь, я позвоню Кариму.

Он осторожно поцеловал меня в лоб и вышел из комнаты. Оставшись одна, я подкралась к дочери, легла рядом и нежно обняла её. В этот момент казалось, что только её спокойное дыхание способно унять моё волнение.

Марат.

Я набрал номер Карима, быстро и чётко объяснил ему всю сложившуюся ситуацию. Он без лишних вопросов ответил, что уже выезжает на место. После разговора я отключил телефон и задумался: кто же это мог быть? Почему именно сейчас — и почему именно я оказался вовлечён в это дело?

Прошло не больше получаса, как Карим уже прибыл и тщательно осматривал всю территорию вокруг. Его глаза внимательно и профессионально сканировали всё вокруг, не упуская ни одной детали.

Карим подошёл ко мне и спросил: — Она видела лицо?.

— Нет, — ответил я, — была только фигура в капюшоне, лицо скрыто. Ничего конкретного не запомнила.

В этот момент на горизонте появился Амир. Он быстро подошёл и объявил: — По камерам всё чисто, ничего подозрительного не зафиксировано. Он явно знал, где находятся камеры, и как проверить их записи.

— Если этот ублюдок Давут под наблюдением, — я был в ярости, — то кто вчера был у меня дома? Почему такой человек мог проскользнуть мимо всех систем безопасности, и почему у меня возникает столько вопросов без ответов?

Карим пытался меня успокоить: — Узнаем, всё выясним. Главное — не спеши, не делай резких движений.

Но внутри меня всё бурлило. Ситуация накаляется, и я понимаю, что это только начало длинной и опасной истории.

— Главное — спокойствие, — сказал Амир, не отрывая глаз от меня, как будто в них была линейка, меряющая мое внутреннее дрожание.

— Какое ещё спокойствие? — рвануло у меня само собой. Голос получился резким, почти чужим. — Он вчера был в моём доме. Заходил к моей дочери, заходил в нашу комнату, и ещё послание оставил.

Карим нахмурился: — Какое послание?

Я почувствовал, как в горле засел комок, и от волнения пальцы дрожали, когда я вспоминал.

— На зеркале в комнате было написано: «Я слежу за тобой». Я стер это, чтобы не пугать их. Чтобы они не увидели ту грязную, лживую надпись и не подумали, что дом наш больше не дом.

Амир сделал вид, что всё спокойно, но я видел, как у него сжались губы. — И что будем делать дальше?

Карим посмотрел на меня спокойно, как всегда — в этом его сила.

— Давай — сказал он — Зара и Сафия немного поживут у меня, пока мы разбираемся.

Слова прозвучали как лекарство и как яд одновременно. Лекарство — потому что в них была безопасность; яд — потому что снова рвало меня на части. Я помню, как впервые меня разлучили с Зарой: сперва отец, потом... тот человек, тот, кто всё разрушил. Теперь — снова: неизвестный идиот нагло влез в наш дом, в нашу жизнь, как будто хотел доказать мне, что контроль — это миф.

Карим хлопнул меня по плечу — простое, крепкое движение, знак поддержки. Я закрыл глаза на секунду и позволил этой жесткой, мужской опоре пройти через плечи.

Я объяснил девочкам. Сказал, что им придётся пожить у Карима, пока мы не наведём порядок. Тон старался сделать ровным, но слова едва не рвались в голосе. Сафия слушала молча, её глаза были большими и серьёзными; она уже успела повзрослеть за эти месяцы. Зара сперва возмутилась: «Ты не имеешь права», — прозвучало из неё как обвинение и как страх за свою жизнь. Она смотрела на меня так, будто я собираюсь отобрать у неё последнюю опору.

Я не стал её убеждать силой. Я сел напротив, взял её за руки — они были крепкими, но всё же детскими — и сказал мягко, как мог: «Я понимаю. Я тоже ненавижу это. Я хочу, чтобы вы были в безопасности. У Карима всё под контролем. Я не уйду — я буду рядом, просто немного по-другому».

Поначалу Зара отшагнула, плечи её дрогнули, губы стиснулись. Но потом, когда я рассказал, что именно было в послании, и объяснил, почему я стёр надпись, её глаза потемнели не от гнева, а от понимания. Она кивнула тихо, как будто согласилась с неизбежностью. «Ладно», — сказала она в конце, и в её голосе был стержень — она взрослее, чем мне хотелось признавать.

Потом я помог им собирать самые нужные вещи: тёплые вещи, лекарства, пару книг. Я старался сохранять рутину, потому что ритуалы как будто держат реальность на месте, когда она хочет рассыпаться. Дочь взяла свою мягкую игрушку — ту, что всегда лежала у неё на подушке. Я тотчас вспомнил, как она засыпала, прижав её к себе. Теперь я укладывал вещи в сумку, и в этом пакете как будто упаковывал и свою ответственность.

Когда мы вышли, я ещё раз посмотрел на дом. Свет в окне нашей комнаты был выключен. Пустота в окне казалась холоднее ветра. Я не мог выгнать из головы картинку надписи на зеркале. Какой-то мерзавец вторгся в нашу приватность и оставил знак — и мне хотелось не только найти его, но и наказать, и защитить, и вернуть ту простую мирность, что была раньше.

Мы подъехали к Кариму. Он встретил нас спокойно, без лишних вопросов, как будто уже ждал. Я передал им сумки, и, прежде чем они вошли, Зара обернулась и посмотрела на меня с таким выражением, будто пыталась считать мои поступки. Наконец сказала: «Береги себя». И только тогда я понял, что мне не нужно стало произносить никаких больших слов — её слова были достаточны.

Когда мы приехали на склад, ощущение тревоги не покидало меня ни на минуту. Мы начали спускаться в цокольный этаж – именно там, как я знал, должен был находиться этот мразь Давут. Вроде бы кругом было тихо, но меня продолжало что-то напрягать, словно воздух был пропитан каким-то злом.

Спускаясь дальше, я заметил на полу парня, который лежал без сознания. Мои подозрения подтвердились — здесь действительно что-то пошло не так. Я сразу же помчался к одному из помещений и открыл дверь. Внутри — пусто. На стуле, стоящем у стены, никого не было, а рядом на полу валялась верёвка.

Я едко выругался — «Сука». В этот момент вошёл Карим и поинтересовался, что произошло. Увидев пустой стул и парня на полу,

Карим прошептал: — Человек мертв.

В этот момент у меня всё сложилось: — Значит, это он... был у меня дома. Тут же приказал Кариму связаться со своими людьми и сказать, чтобы ни шагу не отходили от дома.

Это был знак, что игра стала серьёзной. Давут не просто так исчез, он явно замешан в чём-то тёмном, и теперь нам нужно быть начеку. Было ясно одно — впереди нас ждут ещё более опасные испытания.

Позвонив, Карим неожиданно отключил телефон, подошел ко мне и неожиданно предложил: — Нам нужно привезти к Азаду девчонок. Так будет безопаснее. Я прищурился, понимая всю серьезность его слов.

— Что думаешь? — спросил я.

Карим ответил твердо: — Нужно соглашаться. Мы не знаем, что задумал Давут.

Я понимал, что в этот момент согласие — единственно верное решение. Безопасность была превыше всего.

— Поехали, — сказал я.

Мы привезли девчонок к дому Азада. Сафия и Лаура зашли внутрь, а Зара и я остались во дворе. Для меня это был временный шаг, пока мы не найдем сегодняшнего «гостя». Зара, волнуюсь, сказала: — Надеюсь, это не затянется, и вы его найдете.

— Найдем, — ответил я, и, видя, что ей холодно, пригласил зайти в дом. Она обняла меня, и я поцеловал ее в макушку. Оторвавшись, она не отпускала мою руку, пока не вошла в дом.

Обращаясь к Азаду, я попросил: — Не своди с них глаз. Пусть никуда не выходят, пока я не скажу.

Азад уверенно ответил: — Можешь не волноваться, они под полной моей защитой. В конце концов, они мне не чужие.

Я кивнул, чувствуя облегчение.

В этот момент Карим сообщил, что Амир звонил и сказал — у них всё готово.

Я еще не подозревал, какую судьбу мне приготовила эта ночь и какие испытания нам еще предстоит пройти.