Глава 19. Без брони

Она ворвалась в его комнату с очередной претензией. Глаза налиты гневом, шаг — резкий.

— Ты зачем сдал мой номер режиссёру из "Мозаики", а? — голос у неё дрожал. — Я просила тебя не лезть в мои дела.

Егор не сразу отреагировал. Он сидел на краю кровати, склонившись вперёд, сцепив пальцы. В комнате полумрак, только фонарь с улицы пробивался сквозь жалюзи, ложась полосами света на его лицо.

— Я знал, что ты не ответишь ему сама, — глухо сказал он. — А тебе нужны роли. И нужен кто-то, кто вытащит тебя, пока ты тонешь в этой своей обиде.

Она скрестила руки на груди. Голос стал тише, но злее:

— Тонешь? Это ты называешь “тонуть”? Знаешь, что хуже всего? Что ты всегда всё знаешь лучше. Думаешь, если сидишь ближе всех — имеешь право на каждый мой шаг.

Он поднял голову. Глаза тяжёлые, почти усталые.Но он встал. Подошёл к ней. Смотрел сверху вниз, как на упрямого ребёнка, которого всё равно любит.

— Потому что ты сама ни хрена не замечаешь. Потому что у тебя все слова на войну. Ты даже ко мне заходишь как на поле битвы.

— А как мне ещё? — прошептала она. — Ты сам не даёшь дышать. Смотришь так, будто я не человек, а мясо. Говоришь — будто я твоя собственность. Трогаешь — как будто покупал.

Он не сдержался — схватил её за запястья. Сила не грубая, но ощутимая.

— Скажи это ещё раз, — прошипел он. — Скажи, что я тебя не чувствую. Что мне не похер, кого ты обнимаешь, с кем разговариваешь, кто смеётся над твоими дурацкими шутками.

Она не ответила. Просто смотрела в его глаза.И в какой-то миг всё в ней дрогнуло — как хрупкий сосуд, до краёв наполненный.

Он увидел это.Сделал шаг ближе.И впервые — не с яростью, не с голодом, а с чем-то хрупким, почти опасным — медленно потянулся к её губам.

Она могла оттолкнуть. Ударить.Но не сделала этого.

Поцелуй вышел глубоким, нежным, будто запоздалым. Тёплая ладонь легла на её щёку, аккуратно, бережно. Не держал — касался.Всё было медленно. Тихо.И ей вдруг стало страшно.

Потому что это было не про секс.Не про власть.А про боль, которую он прятал.И про её трещины, которые он впервые не пытался заткнуть пальцами, а просто коснулся губами.

Она отпрянула первой. Задохнулась. Глаза округлились.

— Ты... — только и выдохнула. — Что ты делаешь?

Он не отвечал сразу. Дышал тяжело. На скулах — напряжение, в зрачках — всё то, чего он не сказал за недели. Всё, что копил.

— Я заебался.— От чего?— От себя. От тебя. От этих недомолвок, ссор, твой голос — как нож. И всё равно — я хочу слышать. Хоть и рвёт меня.

Она стояла, сжав кулаки, чтобы не дрожать. Чтобы не расплакаться.

— Я ненавижу, когда ты такой, — прошептала. — Не умею с тобой, когда ты не как обычно.

Он кивнул, снова сделал шаг ближе.

— А я как раз только сейчас умею.

Её тело уже перестало сопротивляться, но внутри всё кричало.Она чувствовала, как отзывается в груди что-то слишком живое. Слишком настоящее.

И вот тогда она поняла — в нём теперь опаснее всего было чувство, а не грубость.Потому что если он любит, значит, он может сломать.