Глава 40. Алмаз

- Дай мне поговорить с ней, - требую я в трубку, запустив дрожащую руку в волосы.

- Даша, я устал от этого разговора. Будет лучше, если ты пока оставишь маму в покое, - устало отвечает отец.

- Так давай прекратим этот разговор! - кричу я.

Мы разговариваем всего одну чертову минуту, и он сам виноват, что не дает маме телефон. Я звоню каждый день с тех пор, как ее привезли домой, и он еще ни разу не дал мне поговорить с ней. Я даже ездила к ним сама на машине, но он меня не впустил.

Тедди продержал маму у себя больше недели, наблюдая за ее состоянием и медленно выхаживая ее.

Почти все это время она была без сознания. А те несколько раз, когда приходила в себя, не думаю, что она запомнила. По большей части она была растеряна, дезориентирована и испытывала сильную боль.Отец, Вила и я оставались с ней всю неделю, а Сибби отправилась домой вместе со своими сообщниками. На то, чтобы снова появиться, у них ушло четыре часа, но как только они вернулись, Сибби снова стала прежней. Уверена, они устроили множество оргий, пока нас не было.

Как только Тедди решил, что состояние мамы стабилизировалось и она может восстанавливаться дома, Вилка отвезла нас обратно. Ее команда уже позаботилась о телах и даже привела дом в прежнее состояние. Думаю, отец был ошарашен, когда переступил порог и обнаружил, что все выглядит так, будто ничего и не происходило.

Он позволил нам с Ви устроить маму в их постели, а потом незамедлительно выгнал. Это было пять дней тому назад, и с тех пор он не разрешает мне ни увидеться, ни поговорить с ней.

Единственная моя надежда - что он впустит Дайю, полагая, что она никак не связана с моей преступной жизнью и все в этом роде. Но теперь я вообще не уверена, что он на что-либо согласится.

- Почему? Она сама так сказала или это твое решение?

- Я сам знаю, что лучше для моей чертовой жены! - огрызается он, и его гнев возрастает.

Но я не сжимаюсь, как это случилось бы в прошлом. Я сказала маме, что старой версии меня больше нет, и это чистая правда.

- Значит, ты хочешь сказать, что я плохо на нее влияю, - заключаю я дрожащим от гнева голосом.

Мой кулак сжимается, и мной почти овладевает желание направить его в стену.

- Ты и твоя девушка, - поправляет папа. - Я согласился не обращаться в полицию по поводу всей этой ситуации. Но это не значит, что я позволю вам обоим присутствовать в ее жизни, если ничего не изменится. Если ты хочешь убраться восвояси и стать преступницей, отлично, но не впутывай в это нас.

Через секунду звонок прерывается, и я взрываюсь. Издав разочарованный вопль, я швыряю телефон через всю комнату - как раз в тот момент, когда в дверь входит Виолетта.

Она замирает, следя за траекторией телефона, который врезается в каменную стену и разбивается вдребезги.

- Хочешь, я поеду и выкраду ее? - предлагает она.

Я поворачиваю к ней голову, и моя ярость становится еще сильнее.

- Он не позволяет мне видеться с ней, потому что мы преступники. И твой выход - это... совершить еще одно преступление?

- Ну, когда ты так говоришь...

Зарычав, я уворачиваюсь от ее рук и устремляюсь к балкону, нуждаясь в том, чтобы оказаться подальше от неп.

Я выхожу, теплый ветер развевает мои волосы, разметав пряди по лицу. И это лишь олицетворяет то, что я ощущаю, словно я - Медуза с венцом из разъяренных змей.

Это несправедливо, но мне все труднее и труднее смотреть на Вилку и не винить ее в происходящем. Я начинаю вспоминать ту озлобленную, полную ненависти версию себя, которая была убеждена, что моя жизнь не превратилась бы в такое поганое дерьмо, если бы в ней не появилась она.

И подобно Медузе, за то, что меня так несправедливо наказали, в отместку я хочу наказать всех остальных.

Я чувствую Ви за своей спиной раньше, чем слышу ее. Она всегда так тихо подкрадывается ко мне.

- Твой отец ведет себя как сволочь, Даша, но она поправится, и тогда он не сможет продолжать прятать ее от тебя, - тихо успокаивает меня Ви.

А что, если к тому времени он уже вдолбит ей в голову свои взгляды? Убедит, что я недостойна ее, и мама решит, что меня нельзя любить?

И они будут чувствовать это до тех пор, пока я буду с Виолеттой. Они всегда будут считать ее плохим выбором, и покуда я с ней, они не впустят меня в свою жизнь.

Как только у меня появляется настоящий шанс наладить отношения с мамой, у меня его отнимают. Словно все мое детство уместилось в один день и теперь меня заставляют переживать его заново.

- Может, тебе лучше оставить меня в покое, - бурчу я.

Проходит несколько мгновений, и она произносит:

- Не хочешь повторить это, мышонок?

Стиснув зубы, я рявкаю:

- Ты должна уйти.

Я сказала маме, что Ви всегда будет любить меня несмотря ни на что, но именно из-за этой любви она чуть и не погибла. Она сама признала, что Клэр хочет заполучить меня так чертовски сильно из-за нее. Из-за того, как много я для нее значу.

Принять ее любовь было трудно, но я научилась мириться с нею, пока опасности подвергалась только я. Но теперь я уже не знаю, так ли это. Может быть, мои родители и засранцы, но стоит ли их жизнь того, чтобы жертвовать ею ради всего этого дерьма?

Я не свожу глаз с воды, искрящейся в полуденном свете, но его молчание настолько властное, что воздействует на все пять моих чувств. Шесть, если быть откровенной до конца. Потому что я чувствую, насколько она разгневана.

- Считаешь, что это решит все твои проблемы, да? - усмехается она.

Я разворачиваюсь.

- Может, и решит. Ты можешь прикончить Клэр и всех ее приспешников, а я наконец смогу жить спокойно.

Она вскидывает бровь, и до этого момента ее глаза еще никогда не подходили ей так, как сейчас. И обе эти опасные части отражают меня.

- Это уже начинает надоедать мне, Даша.

Я отшатываюсь назад.

- Почему? Ты злишься, что не можешь заставить меня быть одержимой тобой до такой степени, чтобы я нуждалась в тебе каждую гребаную секунду своего существования? Или потому, что ты не можешь...

- Чего, детка? Я не могу чего? Заставить тебя полюбить меня? Заботиться обо мне? Или дело в том, что я заставляю тебя чувствовать все эти вещи вопреки твоему желанию?

Она впивается взглядом в мое лицо, и гнев стягивает ее шрамы и усиливает ледяную тьму в этих глазах.

Вы когда-нибудь сталкивались лицом к лицу с разъяренным медведем? Смотрели в глаза зверя, когда он в ярости? Большинство людей не доживают до возможности рассказать об этой встрече.

- Думаешь, я поверю в твою маленькую ложь? Будто у меня есть хоть какие-то основания для неуверенности в себе.

Последнее высказывание она заканчивает смешком, и это раздражает меня. Чувствую, как мое лицо вспыхивает, а глаза темнеют.

Она смеется надо мной, и мне хочется сделать ей больно. Не кулаками - нет, словами. Я хочу, чтобы она возненавидела меня. Чтобы поняла, каково это - ненавидеть кого-то настолько сильно, но в то же время безумно жаждать.Хоть раз я хочу, чтобы она почувствовала то, что чувствовала я, когда онв силой ворвалась в мою жизнь.

- Нет, но когда ты поймешь, что все твои усилия пропали даром, тебе будет не до смеха.

Ее улыбка исчезает, и я чувствую свою первую победу. Я делаю шаг к ней, наслаждаясь тем, насколько она напряглась.

- Все то время, которое ты потратила, пользуясь моим телом во имя любви, ушло впустую, потому что я так и не полюбила тебя.

На этот раз в ее улыбке нет ни капли веселья. Она свирепая и напоминает улыбку человека с петлей на шее, стоящего перед выбором: повеситься самому и спасти любимую от той же участи или обречь на виселицу ее.

Сделает ли она больно мне в ответ, чтобы защититься? Или так и будет стоять и просто терпеть?

- О? - оспаривает она. - Значит признание в любви и мольба вырезать розу на твоей груди были для тебя лишь забавой? - Она обнажает зубы, и мои легкие сжимаются. - Неужели ты настолько увлеклась сочинением книг, что перестала отличать реальность от своего воображения?

Я прищуриваюсь.

- Стокгольмский синдром существует. Это естественная реакция человека на постоянную угрозу. Вполне резонно обманывать свой мозг, заставляя его верить, что ты любишь своего мучителя. Если это единственное, что помогает терпеть его.

Она поднимает бровь, не впечатленная. И это по-прежнему вызывает у меня душевный трепет, такой же, как и всегда.

- И как, тебе нравится? Нравится наказывать меня за то, что делает твой отец? - спрашивает она, и ее глубокий голос стихает до шепота.

Капля победы превращается в бассейн, а затем в целый потоп, поскольку в ее глазах вспыхивает боль.

Неужели она уже ненавидит меня? Понимает ли она, что такое настоящая любовь?

Невозможно любить кого-то по-настоящему, если ты никогда его не ненавидел. Это две стороны обоюдоострого меча, и обе режут чертовски глубоко.

- Мне кажется, я наконец-то освободилась, - выплевываю я.

Она медленно кивает, ее пронзительный взгляд оценивающе изучает меня.

- А говорила, что у тебя нет проблем с отцом, - задумчиво произносит она, отходя от меня.

Когда она удаляется, у меня замирает сердце.

Победный поток стремительно пронесся по моему телу, но теперь отлив тянет его назад, и я начинаю ощущать последствия.

Виолетта делает еще один шаг от меня и поворачивается к дверям. И между нами образуется кратер, заполняющийся океаном, и разделяет нас. Удивительно, но я не чувствовала себя так далеко от нее, даже когда нас разделяли сотни километров.

Во мне прорастает зерно паники, но возможно, это просто адреналин. Потому что судя по тому, как Ви смотрит на меня, похоже, она собирается сделать выбор сама. Она собирается вырваться из этого круга, а я так и останусь в подвешенном состоянии.

- Тогда, пожалуйста, детка, беги на свободу. Покажи мне, как далеко ты зайдешь, прежде чем поймешь, что бежишь сама от себя. Как долго ты продержишься, если все, что поддерживает в тебе жизнь, это я?

Моя грудь сжимается, но я смеюсь, потешаясь над тем, как она потешается надо мной.

- Ты поддерживаешь только демона в своем теле.

Она игнорирует мои слова.

- Твое сердце, душу и дыхание. Беги, мышонок. На этот раз за тобой никто не будет гнаться.

От еа последних слов я начинаю задыхаться, но она выходит в коридор и тихонько закрывает за собой дверь спальни.

Черт. Я судорожно втягиваю воздух, но получается только хрип. Мои легкие отказываются работать. Черт, черт, черт.

Я отворачиваюсь и продолжаю попытки дышать. Но мне кажется, будто мои легкие превращаются в крошечные металлические прутья, которые пронзают мои внутренности с каждым новым вдохом.

Прекрати, Даша. Это правильное решение.

Но так ли это?

Ты защищаешь свою семью.

Тогда почему мне кажется, что я вырвала свою душу из тела? Вытолкнула ее наружу, словно ей там не место.

Она не нужна тебе, чтобы остаться в живых, Даша.

Да, не нужна. Я доказала это за те долгие месяцы, когда была вынуждена заботиться об одном лишь выживании. Я могу прожить без Виолетты.

Но это вовсе не означает, что мне не будет чертовски больно. Что я не буду жить без значительной части себя. Я буду чувствовать ее, словно потерянную конечность, даже когда она перестанет быть частью моей жизни. Делает ли это меня слабой? Зависимой?

Или просто безумно влюбленной?

Черт.

Я мечусь по балкону, и от паники не могу контролировать свое тело. Туда-сюда. Я кричу себе, что мне нужно бежать за ней, но страх вновь разворачивает мое тело обратно.

Она может отвергнуть меня. Я повела себя так бессердечно, так жестоко, в то время как она разорвала на части весь этот мир, чтобы вернуть меня к себе. И что сделала я? Я оттолкнула ее.

Черт. От самобичевания я перешла к обвинениям того единственного человека, который делал для меня все.

Я замираю на мгновение, а затем падаю на пол, чувствуя, будто по мне только что проехал бульдозер.

- Даша, ты такая идиотка, - рычу я на себя.

Если бы не она, моих родителей похитили бы и, возможно, пытали. Она догадалась, что Клэр что-то предпримет, проверил их, чтобы удостовериться, что они в безопасности, и отвезла нас туда, прежде чем их успели забрать. Кто знает, что Клэр сделала бы с ними? Я не поверю ни на секунду, что их не тронули бы.

Черт, она спасла их, как спасла меня и сотни других людей.

Гребаная идиотка.

Наконец, мое управление переходит на автопилот, и я мчусь к двери. Все обязательно будет как в тех пошлых романтических фильмах, уверяю я себя. Я распахну дверь, а она будет стоять по ту сторону и ждать меня, потому что он прекрасно понимает, что я блефовала.

Но когда я открываю дверь с распахнутым сердцем и извинениями на языке, она не ждет меня. Она ушла.

Я сдуваюсь, и моя надежда улетучивается, словно гелий из уставшего воздушного шарика.

Нет, к черту. Последнее, на что мы с Ви будем похожи, - это романтические комедии.

Я выбегаю из спальни и мчусь по коридору к ступенькам. Ноги несут меня слишком быстро, и в спешке я едва не падаю лицом на клетчатую плитку, схватившись за поручни в самый последний момент. Я была в двух секундах от того, чтобы догнать Виолетту с выбитыми передними зубами. Получилось бы неловко.

Мгновенное кармическое дерьмо, которым меня мог покарать только Бог.

Входная дверь противно стучит о косяк, и прежде, чем меня успевает прищемить куском дерева, которое весит, вероятно, гораздо больше, чем я сама, я вылетаю на крыльцо.Я замечаю лишь намек на спину Ви, а потом она полностью исчезает среди деревьев.

- Виолетта! - кричу я, спеша за ней.

Я оказываюсь достаточно близко, чтобы увидеть, как она вскидывает подбородок к плечу и через мгновение переходит на бег.

Вскрикиваю, пораженная наглостью этой девчонки.

- Вот засранка!

Ты это заслужила.

- Заткнись, - ругаю я сама себя.

Бросаюсь за ней вслед и понимаю, что ей доставляет удовольствие тот факт, что мы поменялись ролями и теперь я преследую ее.

Она угощает меня ложкой моего собственного лекарства, и на вкус оно как задница.

За последние несколько месяцев я стала заметно выносливее. Но с Виолеттой мне все равно не сравниться. Еп длинные ноги преодолевают расстояние намного быстрее, чем мои, и я все больше разочаровываюсь от того, что дистанция между нами увеличивается.

Вскоре она совсем исчезает из виду, и я останавливаюсь, задыхаясь и едва не плача.

Я кручусь на месте, но быстро прекращаю это, поскольку у меня начинает кружиться голова. Еще несколько минут я барахтаюсь в своих страданиях и пробую отдышаться. Слезы застилают мне глаза, и единственный человек, которого я могу винить в случившемся, - это я сама.

Возможно, я действительно немного разбита, но это не оправдывает моего поведения по отношению к Вилке.

Как раз в тот момент, когда я поворачиваюсь, чтобы вернуться обратно в поместье Парсонс, сзади меня трещит ветка.

От зловещего предчувствия волосы на моем затылке встают дыбом, а желудок падает. Я резко оборачиваюсь, и из моего горла вырывается испуганный вопль, поскольку рядом со мной внезапно оказывается Виолетта.

Меня парализует ужас, и прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово, она хватает меня за горло, поднимает и впечатывает в ближайшее дерево.

Я вскрикиваю, дезориентированная и задыхающаяся - уже от того, что она выбивает кислород из моих легких, сжимая горло до тех пор, пока я не убеждаюсь, что на этот раз онс точно свернет мне шею. Несмотря на то что я впиваюсь ногтями в ее руку, она не отступает. Вместо этого она поднимает меня все выше, и от отчаяния я поднимаю ноги и обвиваю их вокруг ее талии, выгибая спину, чтобы хоть немного ослабить давление на шею.

Мое тело почти начинает движение, чтобы оторвать ее руку от моего горла, но я останавливаю себя. Что бы она ни хотел сказать, что бы она ни собиралась сделать - все это я заслужила.

Честно говоря, я не хочу вырываться из ее хватки.

Она тяжело дышит, и, даже паникуя, я понимаю, что причиной тому исключительно возбуждение. Еп рот находится всего в сантиметре от моего; запах мятной зубной пасты смешивается с кожей, специями и нотками дыма, и эти пьянящие ароматы дурманят мои чувства. Ее рука медленно сжимается, и мои инстинкты все же начинают брать верх. Я дергаюсь, но онп прижимается ко мне только сильнее.

- Что случилось, детка? Тебе не хватило первого раза и ты вернулась за добавкой?

Я луплю еп, и в глазах у меня начинает чернеть. Мне не требуется зеркало, чтобы сказать, что сейчас мое лицо стало красным как помидор, а еще через несколько секунд оно станет пурпурным. Наконец ее хватка ослабевает, и я жадно втягиваю воздух, несмотря на то что руки она не убирает.

- Чертова сука, - задыхаюсь я.

И да, я вижу свое лицемерие, но все равно пошла бы она.

Она едва дает мне возможность отдышаться, а затем снова лишает меня воздуха. Еп хватка уже не такая жесткая, в горле остается немного пространства, чтобы я могла дышать - совсем чуть-чуть.

- Ну же, мышонок, ты же знаешь, что я откликаюсь только на два имени, - дразнится она. - Дай мне услышать, как ты произносишь их. Мое имя звучит гораздо слаще, когда ты задыхаешься.

- Виолетта, - рычу я, но онп качает головой.

- Не-а, - усмехается онп, и ее голос наполняется сладким ядом. - Я хочу, чтобы ты назвала меня другим именем, Даша.

На моих глазах появляются слезы досады. Одна из них срывается и проскальзывает сквозь ресницы. Она следит за капелькой, и на еп губах появляется дикая ухмылка, а затем она высовывает кончик языка и слизывает соленую влагу с моего лица.

Я стискиваю зубы, во мне поднимается гордость, подпитываемая злостью на этого невыносимого человека. Когда мы с Виолеттой счастливы, так легко забыть, как ей нравится наблюдать за моими страданиями. И я задаюсь вопросом, не потому ли я так опрометчиво выхожу из себя. Может быть, какая-то часть меня тоже любит, когда она заставляет меня страдать.

Она скользит кончиком языка по моей щеке и к уху, оставляя за собой влажную дорожку, прежде чем ее мрачный шепот согревает мою кожу.

- Если ты заставишь меня повторить еще раз, я привяжу тебя к этому дереву, пока птицы не примутся за угощение.

- Боже, - выдыхаю я хриплым от напряжения голосом. - Теперь счастлива?

Она обнажает зубы, и я понимаю, что страх, который она в меня вселяет, сожрет меня заживо раньше, чем это сделают птицы.

- Даже близко нет, - шипит она. - Думаю, мне нравится идея привязать тебя к этому дереву - чтобы птицы полакомились маленькой беспомощной мышкой.

По моему сдавленному горлу прокатывается ужас, который опускается в желудок. Он превращается в пьянящее чувство, которое жжет и обжигает, до тех пор, пока мои глаза не опускаются в полузакрытое состояние.

- Тогда накажи меня. Я заслужила, - шепчу я.

И я действительно хочу, чтобы она это сделала.

Она здесь, она прикасается ко мне, причиняет мне боль - это гораздо лучше, чем если бы она стала еще одним призраком, населяющим поместье Парсонс.

- Или котеночек слишком боится мышки?

Она откидывает голову назад, из ее горла вырывается смех, от которого у меня по позвоночнику бегут мурашки. Этот смех был злым, и мое возбуждение нарастает.

Она внезапно отпускает меня и отходит в сторону, едва давая мне время опомниться. Как только я выпрямляюсь, она поднимает подбородок.

- Пришла просить прощения?

- Да, - шепчу я. - Я...

- Раздевайся, - приказывает она, обрывая мои извинения.

С трудом удержавшись от ответа, я послушно срываю с себя одежду и остаюсь обнаженной. На улице жарко, но я дрожу под ее испепеляющим взглядом.

Мои соски твердеют под ее блуждающими глазами, заставляя ее плотоядно раздувать ноздри. Подавив желание прикрыться, я прислоняюсь спиной к дереву, и по моему телу пробегает еще одна дрожь от шершавой коры.

Облизывая губы, она смотрит на меня, как ястреб на мышь. Хищная и полная желания. У меня в горле встает ком, но я даже не пытаюсь его сглотнуть, потому что знаю, что она тут же поднимется обратно. Особенно когда она направляется ко мне, а потом обходит дерево. Как только я собираюсь повернуть голову, ее рука появляется у меня из-за спины и сжимает мою челюсть, принуждая остаться недвижимой.

- Смотри вперед, Даша, - приказывает она, и ее глубокий голос полон предупреждения.

Ее рука исчезает, и мое сердце начинает беспорядочно колотиться, дыхание учащается. Тяжесть предвкушения душит меня, и когда я наконец вижу его ремень, то не могу не вздрогнуть.

Онп перекидывается через мое горло и огибает ствол, прежде чем затянуться; кожа жалобно стонет от натяжения. Мои глаза увеличиваются, и драгоценный запас воздуха перекрывается уже в третий раз, когда она застегивает пряжку. Эта идиотка пристегнула меня к дереву.

Она выходит из-за моей спины и снова оказывается передо мной, дьявольским взором осматривая свой шедевр.

- Да ты совсем охренела, - заявляю я и закашливаюсь, поскольку ремень впивается мне в горло.

Она хмыкает.

- Ты мечешь в меня слова, словно острые ножи, и мне кажется, что ты пристрастилась к тому, чтобы наносить мне шрамы. От них твоя киска становится влажной, детка?

Я поднимаю подбородок, решив в кои-то веки пойти иным путем и сказать правду.

- Да, - признаю я так твердо, как только могу.

Она смотрит на меня, и ее глаза резки, как холодный ветер, пронизывающий мое тело. Бледный шрам, рассекающий ее глаз, горделиво вырисовывается на фоне гладкой кожи.

На нее больно даже смотреть.

Ее взгляд сужается, и она приближается ко мне до тех пор, пока я не ощущаю блаженное тепло, исходящее от ее тела.

- Я не хотела этого говорить, - шепчу я, прежде чем она успевает произнести все слова, которые вертятся у нее на языке. - Прости меня.

Она выдерживает паузу, и мой страх усиливается, когда ее взгляд становится более пристальным.

- Я всегда была честна с тобой, но ты продолжаешь лгать. Это еще одна попытка вернуть меня, чтобы потом снова выгнать?

Сглатываю, мое горло суше, чем кора, впивающаяся мне спину.

- Нет, - хрипло произношу я, и мои губы мои дрожат от стыда, жгущего глаза. - Ты права. Я... Моим словам нет никакого оправдания. Я не хочу, чтобы ты уходила. И я действительно люблю тебя.

- Так ты сказала, да, - бормочет она. Она качает головой и размышляет вслух: - И все же ты попыталась взять свои слова обратно. Ты дала мне нечто ценное, а потом попыталась отнять это.

Я качаю головой, в горле клокочет отчаяние.

- Я больше никогда так не поступлю, - клянусь я, и очередная слеза прожигает дорожку на моей холодной щеке.

Она привлекает ее внимание, и я наблюдаю, как ее глаза сосредотачиваются на ней и прослеживают ее до тех пор, пока она не стекает с моего подбородка.

Когда она снова смотрит на меня, до меня доходит, что это не просто наказание. Это испытание, чтобы доказать ей свою любовь. Доказать, что я говорю правду.

- Ты ранила меня, потому что знаешь, что я с радостью пролью ради тебя кровь. Так что теперь я хочу увидеть, как ты будешь истекать кровью ради меня.

Я открываю рот, готовясь сказать ей то, что уже говорила, но прежде, чем успеваю это сделать, она наклоняется и подхватывает с земли длинный корявый прут, который сжимает в руке. Все, что я собиралась сказать, застревает у меня в горле, и мое сердце замирает в груди.

- Что ты собираешься делать? - нерешительно спрашиваю я, глядя на ветку так, будто у нее в руках пистолет.

Хотя подумаешь, пистолет... Это я уже пережила.

В ответ на мой вопрос она отводит руку назад и хлещет меня по бедру. В течение блаженной секунды я нахожусь в состоянии шока и ничего не чувствую, но затем меня настигает острая, пронзительная боль, и все, что я могу сделать, - это издать приглушенный крик. Я в недоумении смотрю на свое бедро: на коже уже проступает красная полоса.

Моя грудь вздымается, и я вижу, как на ранке появляется кровавая линия, а затем капли крови стекают по бедру.

Я поднимаю на нее глаза, открыв рот, с выражением полного неверия.

- Ты, черт возьми, выпорешь меня, - выдыхаю я, не в силах произнести ничего, кроме констатации этого факта.

Она приседает, внимательно рассматривая крошечные струйки крови на моем бедре. Подняв руку, она проводит пальцами по ране, и я шиплю от боли.

Она смотрит на меня сквозь густые черные ресницы, и если бы я не была пристегнута к дереву, то рухнула бы от напряжения, написанного на ее лице.

- Ты не хочешь проливать для меня кровь?

Закусываю дрожащую губу. Я ранила ее слишком глубоко, нанеся эту невидимую рану, и она останется на ее теле таким же шрамом, как и все остальные следы. Иногда, заблудившись в собственных мыслях, я забываю, насколько сильна любовь Виолетты ко мне.

- Отдать свое сердце тебе - я молилась о том, чтобы этого никогда не произошло, - шепчу я. - Но Богом всегда была ты, и я не понимала, что мои мольбы попадают прямо в твои уши. И все же я никогда не получала на них ответа.

Видя сейчас ее, стоящую передо мной на коленях, я понимаю почему. В тот день, когда я подарила ей свою любовь, Бог впервые упал на колени, склонил голову и начал молиться сам. Она молилась, потому что я дала ей ту единственную вещь, которую она никогда не могла подчинить себе, и она ни за что не желала ее терять.

Мое зрение затуманивается, и я с трудом сдерживаю слезы.

- Я пролью для тебя кровь, Ви. Я всегда буду проливать за тебя кровь.

Ее глаза закрываются, а потом она опускает взгляд, прежде чем я успеваю разгадать ее эмоции.

Онп медленно встает, и когда поднимает веки, я не вижу ничего, кроме своего собственного отражения. Я напрягаюсь, но это мало чем помогает приготовиться к удару молнии, пронзающему мою плоть, когда прут опускается на мой живот.

Задыхаясь от боли, я прошу:

- Я хочу видеть твои шрамы.

К моему удивлению, она оказывает мне эту милость и снимает толстовку через голову.

Я впиваюсь взглядом в ее обнаженный торс и с дрожью выдыхаю. Место, куда она меня ударила, почти в точности совпадает со шрамом на ее животе. Сквозь затуманенное зрение я вижу, как она вытягивает руку и наносит еще один удар, зеркально отражая рану на своей груди, заставляя незажившую розу над моим сердцем вновь открыться.Я попросила ее вырезать эту розу на моей коже потому, что хотела ощутить боль, которую мы обе пережили. Когда она наносит мне очередную метку, я понимаю, что она делится со мной болью, принадлежащей только ей.

Жжение в каждой окровавленной полосе неуклонно перерастает в агонию, и я ощущаю каждый ее удар в вершине своих бедер. Кровь покрывает мое тело, расписывая плоть мозаикой боли и наслаждения. С каждым замахом мой клитор пульсирует все сильнее, и я становлюсь все более влажной и горячей. Когда она опускает прут, я задыхаюсь, а мои ноги дрожат и грозят подкоситься.

Ее грудь вздымается, а облегающие джинсы только подчеркивают, насколько она возбуждена.

Из ее горла раздается глубокий рык, и ее взгляд впивается в произведение искусства, которое она создала на моем теле. Моя кожа - это холст, на который она выплеснула всю свою боль, и я с радостью приняла каждый ее гневный росчерк.

- Я всегда хотела только любить тебя. Но кажется, ненавидеть тебя не менее сладостно.

- Пожалуйста, - шепчу я, не в силах произнести что-либо еще.

Через мгновение я оказываюсь в ее объятиях, и ремень на моем горле перекрывает мне доступ к кислороду. Но мне все равно - я почти ничего не замечаю, потому что чувствую только скольжение ее кожи по моей. Она поднимает меня на руках, перемещая кожаный ремень вместе со мной, чтобы придать моему телу новое положение. Мои ноги плотно обхватывают ее талию, и я трусь бедрами об нее, содрогаясь от ощущения ее твердых мышц.

Ее руки скользят по отметинам на моем теле, заставляя меня шипеть. Но ее губы быстро пресекают это. Я выгибаю спину, и вверх по моему позвоночнику поднимается блаженство, пока она пожирает меня; ее язык обводит стык моих губ, а затем проникает внутрь, исследуя мой рот так же, как ее руки исследуют мое тело.

Каждое ее прикосновение причиняет боль, но подпитывает растущий огонь, бушующий под моей кожей.

Моя рука сразу же обхватывает ее руку, вызывая у нее дрожь, которая не имеет ничего общего с ветром, все еще бушующим в Сиэтле. На ощупь онп горячая, что я даже ощущаю легкое беспокойство.

Но темному богу все равно, что я дрожу. Она обхватывает мои ноги и разводит их в стороны, высвобождаясь из моей хватки. Опустившись передо мной на колени, она закидывает каждую мою ногу себе на плечи и приникает ртом к внутренней стороне моего бедра.

Я резко вдыхаю, когда ее губы приближаются к рубцу; боль ярко вспыхивает в этом месте, когда ее зубы впиваются в мою плоть. Между ее зубами выступает кровь, и я вскрикиваю, когда меня переполняет агония.

Наконец она отпускает меня, и рядом со шрамом остается безупречный отпечаток ее укуса, покрытый слюной.

- Думаю, я могла бы съесть тебя заживо, Даша. Поглотить каждую частичку тебя, пока ты будешь кричать подо мной. И даже после смерти ты бы продолжила мучить меня. Я бы умерла от голода, потому что ничто другое не может сравниться с тобой.

- Ты не сможешь жить без меня, Ви, - выдыхаю я. - Если ты - моя смерть, то я - твой гребаный спасательный круг.

Онс насмешливо ухмыляется, опасно наклоняя голову, и проводит губами по моему бедру - к моей изнывающей от желания киске. Я вся мокрая, и малейшее прикосновение ее языка заставит меня воспарить.

- Да, - соглашается она. - Ты - единственное, что мне нужно, чтобы выжить. Я последую за тобой в загробный мир, маленькая мышка. И как ты собираешься убежать от меня там? Если тебя затащили в ад, бежать дальше некуда.

Ее рот накрывает мой клитор прежде, чем я успеваю что-либо ответить. Моя голова откидывается от взрыва наслаждения, которое вспыхивает под ее умелым языком.

Я вскрикиваю, закатывая глаза, пока она так тщательно трудится надо мной; словно я не более чем скрипка, поющая для него, когда она ласкает меня вот так.

То, как я кричу для нее, можно назвать искусством.

Как она и обещала, он пожирает меня. Кусает и сосет до тех пор, пока я не начинаю молить о пощаде, а затем лижет меня - до тех пор, пока на моем языке не остается никаких слов, кроме ее имени.

Мои бедра сжимаются у ее головы, и я бездумно извиваюсь на ней. Я взбираюсь на гору, и чем выше поднимаюсь, тем труднее мне становится дышать. Какой грязный это был трюк - обмануть меня, чтобы я подумала, что оказалась в опасности. Когда я достигну вершины, воздуха уже не останется, и это восхождение продолжится до небес.

Ее руки касаются моих избитых бедер, размазывая по коже пунцовые пятна и вновь пробуждая острую боль.

Она врезается в меня, отправляя мое тело вниз с этой горы, а душу - прямиком в рай. Из моего сдавленного горла вырывается крик, хриплый и напряженный, и я прижимаюсь к ней, зажимая ее между своих бедер и лишая кислорода и ее.

Раздвинув мои ноги, она обхватывает меня под коленями и приподнимает немного выше, снимая давление ремня на горло. Я опускаю руки на ее широкие плечи, чтобы удержать равновесие.

Мое возбуждение блестит на ее полных губах, подбородке и шее. Она медленно проводит языком, собирая его, как бедняк, впервые пробующий деликатес.

И удовлетворенно хмыкает, наслаждаясь моим вкусом. Мой живот сжимается в ответ на ее почти безумный взгляд.

Прижимаясь к ее теплому телу, я вздрагиваю от ощущения ее кожи, вдавливаемой в мою. Я никогда не смогу отрицать, насколько Виолетта хороша. Даже если я в отчаянии.

- Обхвати меня ногами, - грубо приказывает она, но ее голос звучит глухо.

Она убирает руки из-под моих бедер, и я крепко обхватываю ее талию.

Одна ее ладонь скользит по внешней стороне моего бедра, а другой она опирается на дерево рядом с моей головой, удерживая наш вес. Ее голова наклонена вниз, она скользит носом по подъему моей шеи.

- Я слишком зависима от тебя, чтобы когда-нибудь тебя отпустить, - шепчет она.

Мои глаза закрываются, и очередная доза облегчения поражает меня прямо в сердце.

Но я не знаю, как заставить тебя остаться, - продолжает она, и ее интонация становится мрачной.Я свожу брови, чувствуя на горизонте надвигающуюся опасность.

- Я буду...

Она поднимает подбородок, и ее губы оказываются рядом с моим ухом.

- Я тебе не верю, - шепчет она, перебивая меня.

То же самое она сказала мне всего пару недель назад, и тогда я попросила ее вырезать розу на моей груди, чтобы доказать свою любовь. Но потом я попыталась отнять ее, и теперь не знаю, как мне снова продемонстрировать свою любовь ей.

Мое сердце колотится, и я судорожно ищу способ убедить ее. У меня не самый лучший послужной список - я это знаю. Оттолкнуть Ви и убежать от нее всегда было для меня самым простым решением.

Слишком простым, если уж начистоту. Но позволить ей уйти от меня - это то, чего я не могу допустить.

- Я знала, что ты так поступишь со мной, мышонок. Я всегда знала, что это произойдет, - мягко произносит она.

Я прихожу в замешательство, и мое сердце замирает от ужаса.

- Что ты...

Прежде чем я успеваю закончить вопрос, она приподнимает мои бедра настолько, чтобы насадить меня на свои пальцы, и в тот же момент рывком входит в меня. Несмотря на то, как я возбуждена, я еще не была готова к этому.

Моя спина выгибается, и кожаный ремень сразу же сдавливает мне горло. Я испускаю приглушенный вопль, который тут же уносит ветром.

Ви откидывает голову назад, и в ее груди нарастает глубокий рык. Она прижимает меня к дереву, обхватывает за бедра и неуклонно погружает свои пальцы все глубже и глубже, пока у меня не остается сил.

Я издаю еще один придушенный крик. От места нашего соединения по всему телу расходятся волны наслаждения. Шершавая кора впивается мне в кожу, но я почти не замечаю этого, пока она так глубоко проникает в мое тело.

Рука, придерживающая мое бедро, скользит вверх по животу, и ее пальцы вонзаются в мою кожу.

- А если здесь окажется мой ребенок, тогда ты останешься? - мрачно спрашивает она, а затем стонет, словно испытывая блаженство от одной этой мысли.

Мой рот приоткрывается, мое внимание разделяется между ее почти угрожающими словами и тем, как она двигается внутри меня.

- М-м-м... - издаю я что-то вроде ответа, но это больше напоминает стон. - Может быть, когда-нибудь? - взвизгиваю я, едва не закашлявшись, когда ремень пережимает мне дыхательные пути.

Она отстраняется до предела, а затем снова погружается в меня, с силой врезаясь тазом в мой. Я задыхаюсь. Мои глаза практически закатываются от того, насколько я полна ею.

Мое ухо обдает ее жаркое дыхание, и теперь ее слова похожи на предупреждение.

- Я не спрашивала согласия, детка. Ты останешься или ты сбежишь с моим ребенком?

Я так поражена ее вопросом, что не сразу понимаю, о чем идет речь. Мое сердце замирает, и я резко вдыхаю, как от ее намека, так и от того, что она снова толкается в меня.

Она стонет, прижимаясь ко мне, и теперь трахает меня уже не прерываясь.

Я поворачиваю к ней голову и устремляю на нее тяжелый взгляд, несмотря на все вихри удовольствия, бурлящие в глубине моего живота. Уловив выражение моего лица, эта идиотка нагло ухмыляется.

Рука, поддерживающая наш вес у дерева, скользит дальше, пока не оказывается на ремне, заставляя его натянуться и перекрыть мне доступ кислорода.

Я начинаю задыхаться, но Виолетта не останавливается. Ее глаза становятся дикими, и только сейчас я задумываюсь, почему мои слова так сильно ее ранили.

- Я все еще достойна любви, мышонок? - цедит она сквозь стиснутые зубы.

Я пытаюсь сглотнуть, но слова застревают у меня в горле.

Черт, эта засранка и впрямь воплощает в себе все самое худшее. И она делает это безо всяких угрызений совести, вываливая свои темные стороны на серебряном блюдечке, бросая мне вызов, смирюсь я с ними или нет.

Темнота лижет края моего зрения, но я решаю ответить ей честно. Я киваю головой, отвечая на ее вопрос. Она достойна любви.

Она ослабляет ремень, и я закашливаюсь, отчаянно втягивая воздух, хотя это совершенно бессмысленно. Весь кислород, который я успела вобрать в легкие, вырывается из меня, как только она увеличивает темп; Мои глаза закатываются.

Я еще не готова иметь детей. Как никогда не была готова к тому, что Ви может мне предложить. И все же это не мешает мне двигаться навстречу ее напору, пока в глубине моего живота зарождается оргазм.

- Тебе никогда не сбежать от меня, маленькая мышка. Как думаешь, кто-нибудь еще способен заставить твою киску плакать так, как делаю это я?

Онв наклоняет руку, попадая в ту самую точку внутри меня, которая заставляет меня крепко обхватывать ее. Не в силах ответить, я лишь качаю головой. Единственное, что я могу, - это царапать ногтями ее спину и вгрызаться в ее кожу глубокими красными отметинами, как те, которые она оставила на моей коже.

Из глубин ее груди вылетает рык, она скрежещет зубами.

- Я осмелюсь, Даша. Попробуй только сказать, что мое имя не вырезано на каждой звезде, которую ты видишь, когда я заставляю тебя кончать, и я покажу тебе, что Бог может уничтожить их так же легко, как и создать.Узел в животе затягивается до предела, и мои стоны перерастают в хриплые вскрики, пока она безжалостно трахает меня, прижимая к дереву, и продолжает теребить мой клитор большим пальцем. Ремень на моей шее впивается в кожу, сдавливая горло настолько, что кровь приливает к моей голове.

- Только твое, - шепчу я, и мои слова теряются в звуках наслаждения, срывающихся с моих губ.

- Вот так, Даша.

Моя спина выгибается, и я кончаю, крича от силы охватившего меня оргазма. Я чувствую, как сжимаюсь вокруг нее и как ее пальцы вонзаются в мою сокращающуюся киску с силой, не уступающей наслаждению, снедающему меня.

Мое зрение пропадает, подобно солнце за луной во время солнечного затмения. Тьма поглощает мой свет, и я решаю, что мне вполне достаточно существования в тенях.

Ее ладонь опускается рядом с моей головой, и, в последний раз всадившись в меня, она с глухим рычанием выходит. Вжимаясь бедрами в мои.

Проходит несколько минут, прежде чем мы обе медленно возвращаемся обратно и переводим дыхание. Точнее, она переводит дыхание. А я все еще борюсь за кислород из-за ремня на своем горле.

Она усмехается, заметив, насколько сильно покраснело мое лицо - я так и чувствую, как оно горит под ее взглядом. Протянув руку, она расстегивает пряжку, и через секунду ремень падает на землю.

От того, как я глубоко вдыхаю, моя грудная клетка вздымается так, словно я делаю первый вдох после длительного пребывания под водой.

Именно так я однажды описала ощущения от любви Вилки, и никогда прежде эти слова не звучали так правдиво.

Я все еще глотаю драгоценный кислород, когда она сжимает мою челюсть пальцами и заставляет посмотреть на нее.

- Больше никогда, Даша. Я могу стерпеть, что ты отталкивала меня, когда еще только начинала открывать в себе чувства ко мне. Но больше никогда. Это было в последний раз. Поняла?

Я киваю, во мне снова поднимается стыд.

- Больше никогда. Прости меня, - шепчу я, крепко обхватывая ее шею руками. - Но я надеюсь, ты понимаешь, что я все равно буду убегать от тебя. Мне слишком нравится, как ты преследуешь меня.

Она прикусывает губу, и в ее глазах вспыхивает пламя. Наклонившись вперед, нежно целую ее, молясь, чтобы она почувствовала, насколько сильно я ее люблю.

Ее рука ныряет в мои волосы, усиливая сладость и превращая ее в нечто более неистовое. Но отстраняется слишком быстро. Я торопливо тянусь, чтобы украсть еще один поцелуй, прежде чем она опускает меня, поддерживая, пока мои ноги не начинают снова меня держать. Они яростно трясутся, и я понимаю, что эго этой дуры восстанавливается.

- Нужна инвалидная коляска, детка?

Фыркаю и бормочу: «Нет», обижаясь на эту тупицу.

- Я просто устала бежать за тобой.

Она усмехается, прекрасно зная, насколько это неправда. Но я улыбаюсь в ответ и понимаю, что мне нравится, как смеется Ви, так же, как и то, как она меня наказывает.

- А что будет, когда ты будешь на девятом месяце беременности, а я буду бежать за тобой?

Я поджимаю губы, но потом победно улыбаюсь, когда понимаю, что у меня нет даже овуляции. Когда я говорю ей об этом, она ухмыляется.

Я натягиваю джинсы, и грубая ткань больно трется о рубцы на ногах. Рубашка ощущается не намного лучше.

- Когда я захочу, чтобы ты забеременела, ты обязательно об этом узнаешь, - обещает она, хотя это и звучит как очередная угроза.

Это... заставляет меня почувствовать себя немного лучше, как ни странно.

Наверное, мне нужен психиатр.

Я вздыхаю:

- Ты всегда будешь такой жуткой, да?

- От того, что я такая жуткая, твоя киска становится мокрой. А теперь давай вернемся. Джей пытался до меня дозвониться, а это может быть как-то связано с Клэр.