Он уже близко

         для меня важно               чтобы вы оставляли                 звезды и комментарии,                  этим вы помогаете продвигать                    историю, и мне от этого                        безумно приятно, спасибо❤️____________________________________

Мы вышли из подъезда, Вова прикрыл за нами дверь, Марат сунул руки в карманы, и мы втроем двинулись вниз по улице, навстречу свежему февральскому ветру. Снег мягко хрустел под ногами, воздух был прозрачный и звенящий, а небо — густо-серое, как перед снегопадом. Я натянула капюшон и сунула руки в карманы пальто, стараясь не показывать, как внутри всё дрожит.

— Главное, чтобы не слишком по кальке, — проговорил Вова, глядя под ноги. — Иначе мозг поймёт, что спектакль.

— Да, — кивнул Марат, сдержанно. — Надо будто случайно, будто всё само собой. Не давить.

— Ага, — согласилась я, глядя перед собой. — И чтобы он не видел лиц, которых тогда не было. Только тех, кого он знал. Чтобы даже запахи совпадали... свет... звук. Всё.

— Ты прям как режиссёр, — усмехнулся Марат, и я закатила глаза.

— А ты думал, кто тут главный, а? — Вова хохотнул и посмотрел на меня. — Шутка, Саш. Ты молодец. Держишься.

Я не ответила, только чуть улыбнулась уголком губ.

Через пару минут мы свернули за угол, и я увидела небольшое здание с тусклым вывесом на двери. Оно выглядело почти так же, как раньше. Только снег под окнами напоминал, что всё иначе. У стены стоял, слегка сутулившись, закуривший парень в чёрной куртке и серой шапке. Он не сразу нас заметил, но потом поднял глаза и — замер.

Валера.

Турбо.

Он выдохнул струю пара и, чуть прищурившись, медленно кивнул нам, не спеша убирая сигарету.

— Здорово, — негромко сказал он, взгляд был... странный. Сосредоточенный. Как будто он нас знал, но не до конца понимал — откуда.

— Привет, — ответила я, сдержанно.

— Ну что, пойдём? — Вова сжал плечо Марата, чуть наклонился к нему. — Поговорим с Соколом. У тебя всё с собой?

— Всё. План на бумаге и в голове, — усмехнулся тот. — Не подведу.

— Ладно, мы быстро. Ты с ним, Саш, норм? — Вова перевёл взгляд на меня, но в голосе звучала забота.

Я кивнула, почти не глядя на него.

— Всё будет хорошо, — буркнул Марат и подмигнул, как будто мы собирались на ограбление века, а не воссоздавать чью-то память.

Они двинулись дальше, а я осталась с Турбо.

Мы с ним какое-то мгновение стояли, каждый молча, я смотрела на дверь, он — на меня. Потом он слегка качнул головой и сказал негромко:

— Пойдём.

Я кивнула, прикусив губу, и сделала шаг вперёд.

Он открыл дверь и придержал её. Я вошла первой, и когда он зашёл следом, тёплый, пыльноватый воздух старого помещения будто накрыл нас — запах стеллажей, старого ковролина, немного табака и какой-то плёнки. Всё это было до боли знакомо.

Я не обернулась. Просто пошла вперёд, туда, где когда-то всё начиналось.

Дверь хлопнула, оставляя меня с ним.

Внутри было чуть прохладно, пахло пылью, видеоплёнкой и чем-то таким... настоящим. Воздух казался застывшим, как и время. Валера — Турбо — сидел у стойки, молча крутил в руках карандаш. Он не поднял на меня глаз. Просто рисовал. Как и тогда. Всё было слишком похоже.

Я подошла ближе, стараясь держать дистанцию, но не могла не заглянуть через плечо. Бумага. На ней — эскиз. Название жирными буквами:

«РОБОКОП». Вокруг — какие-то кривые, но живые линии. Всё это выглядело... до боли знакомо.

— Это что? Искусство? — бросила я, делая голос дерзким, как тогда.

Он не обернулся. Только слегка наклонил голову.

— Вывеска, — тихо ответил.

— Ну... тут чего-то не хватает, — я подалась ближе. — Красок.

Он вдруг медленно повернулся, посмотрел на меня так, как будто не узнавал, но будто знал. Его зелёные глаза вцепились в мои, и на секунду я сникла. Но быстро взяла себя в руки.

— Мрачно, — добавила я, забирая у него карандаш. — Надо поярче. А то тоска.

Он ничего не ответил, только смотрел. Я добавила пару линий. Чуть изменённый стиль — не как в тот раз, чтобы не сработало как дешёвый спектакль. Только атмосфера была настоящей. Он вглядывался, как будто в голове что-то билось, искрило.

— Всё равно херня, — наконец выдал он.

Я хмыкнула. — Сам тогда рисуй, художник недорисованный.

— Ты начала. Тебе и заканчивать.

— Турбо, а ты, как всегда, заноза.

Он чуть вскинул бровь. — Я? Я просто сижу.

— Ага, конечно, — фыркнула я.

Он поднялся и пошёл к двери.

— Куда?

— Покурить.

И вышел. Я осталась в тишине, опустившись на край стула. Сердце стучало быстро. Он не знал, кто я. Но почему-то... смотрел иначе. Почти так же, как тогда.

Прошло минут пять. Он вернулся. Сел. Опять за стойку. Развалился.

— Ты вообще работать собираешься? — бросила я, подражая той, прежней, дерзкой себе.

— А я что делаю? — с ленивой усмешкой.

— Сижу как царь, вот что ты делаешь.

— Так ты ж тут главная. Работай.

— Обалдеть. То есть ты ничего делать не будешь?

— Если попросишь вежливо...

Я закатила глаза. — Пошёл ты.

Он хмыкнул. — Всё, как в старые добрые, — пробормотал он себе под нос, и тут замер.

Я затаила дыхание. Он сам. Сам сказал это. "Как в старые добрые"... Он вспомнил?

Но нет. Он мотнул головой, как будто отгоняя мысль. Упал обратно в своё ледяное выражение. Я тяжело выдохнула. Надо дальше.

— Ты меня бесишь, Турбо.

— Ты тоже меня, Суворова.

Мелькнуло. Он сказал "Суворова", будто бы не подумав. Или просто с языка сорвалось. Я смотрела на него, но промолчала.

— Видик работает? — спросил он резко, чтобы сменить тему.

— Работает, — ответила я.

— Покажи.

Мы начали проверять кассеты. Потом подключать провода. Он снова начал спорить.

— Ты не туда втыкаешь.

— Всё я туда втыкаю!

— Да ты в технике дуб.

— А ты — профессор?

— По сравнению с тобой — да.

— Да мне проще тебя пришибить!

Я уже схватила кассету и замахнулась.

— Э-эй, полегче! — раздалось сзади.

Мы резко обернулись. В дверях стояли Вова, Зима, Марат, Сокол, Пальто. Те самые. Лица, которые мы не видели вместе уже много лет. Они смотрели на нас с ухмылками.

— А я говорил, что будут собачиться, — гордо сказал Марат. — Прям дежавю.

Все рассмеялись. Турбо медленно выпрямился, чуть прищурился. Его глаза — в сторону Марата, потом на меня. И вдруг... Он моргнул. И как будто побледнел.

— Что?.. — Он тихо выдохнул. — Это уже... было?

Все замерли.

— Что ты сказал? — тихо спросил Сокол.

— Было. Всё это. Макароны... кассеты... она. — Он резко повернулся ко мне. — Ты.

— Турбо, ты... — начала я, но остановилась. Он медленно отступил на шаг.

— Это сон? Или бред? — Он схватился за голову. — Почему я это помню?

Марат шепнул: — Он... начал.

Я сделала шаг вперёд. — Всё хорошо. Всё правильно. Ты вспоминаешь.

Он посмотрел на меня. И в этих зелёных глазах на мгновение что-то дрогнуло. Тёплое. Раненое. Настоящее.

— Кто ты?

Я выпрямилась. — Ты сам должен вспомнить.

Он не ответил. Только смотрел. А внутри меня медленно нарастала надежда. Он вспоминал. По кусочкам, но вспоминал. И это был только первый шаг.

Они ушли быстро, как и пришли — со смехом, переглядками и последними колкостями.

— Ну, ладно, — Вова хлопнул ладонью по стойке. — Нам пора. Дела сами себя не сделают.

— Да, а то если ещё чуть посидим, Турбо точно вылетит в окно, — Марат хохотнул, кидая взгляд сначала на меня, потом на него.

Турбо лениво пожал плечами и даже не повернулся.

— Да я бы сам уже вылетел, если б вы не мешали, — пробурчал он под нос.

— Только сначала кассеты обратно расставь, а то Сашка их тебе в глотку запихнёт, — вставил Зима, подмигнув мне.

Я скрестила руки на груди и, приподняв подбородок, холодно заметила:— Уже почти запихнула. Повезло, что кто-то зашёл.

— Страшная ты, — выдал Пальто, — аж дух захватывает. Ну, Турбо, держись.

Сокол усмехнулся, направляясь к выходу первым:

— Если вспомнишь что-то — свистни. Или хотя бы не убей друг друга.

— Попытаемся, — сухо бросил Турбо.

Последние шаги, хлопок двери — и мы остались одни.

Пустота мгновенно накрыла пространство, будто вместе с ними ушёл весь воздух. Я стояла у стеллажа, перебирая кассеты, будто мне есть дело до их обложек, и слушала, как он встал, прошёл пару шагов и прислонился к стене.

Я не поворачивалась. Просто ощущала — он снова смотрит на меня. Не как раньше, не с пренебрежением, а как будто сквозь. Словно пытается понять, что происходит. И кем я для него была. Или есть.

Он молчал. И я молчала.

А за окном был обычный зимний день — полдень. Слишком теплый для такой тяжёлой тишины внутри._____

К вечеру я уже мечтала, чтобы этот день поскорее закончился.

Сидеть с Турбо весь день в одном помещении — это не просто испытание, это какой-то чёртов марафон на выносливость. Мы успели поспорить, потом опять поспорить, потом замолчать... и снова поспорить.

Он выводил меня одной своей ленивой ухмылкой, одним движением плеча, одним тоном. Я старалась держаться, но внутри уже кипело.

Было больно от того, что он ведет себя как сукин сын. Как будто я ему чужая, я не могу обнять его, все не так, как было раньше, как месяц назад.

Я сидела у стойки, обмотавшись шерстяным шарфом поверх тёплой кофты, и уже не чувствовала пальцев. В помещении хоть и было тепло, но усталость и злость пробирали куда глубже холода.

Турбо сидел напротив, в своей куртке, капюшон спущен, волосы чуть растрёпаны, зелёные глаза бегали по потолку, будто он в каком-то своём мире.

— Ну ты и выносишь мозг, — пробормотал он, лениво зевая.

— Это ты мне выносишь, — выдохнула я, не глядя на него, уже даже без злости. Слишком устала.

Он засмеялся тихо, под нос.Я закатила глаза, положила голову на ладони.

Несколько минут было почти тихо. Только скрип снега за окном, шум далёких шагов, да редкие вспышки света от фар, проезжающих мимо машин.

Я попыталась сосредоточиться, просто пересчитать кассеты — мне нужно было отвлечься. Но когда подняла глаза, Турбо смотрел на меня. Не как обычно. Без издёвки. Смотрел пристально, серьёзно.

Я нахмурилась.— Чего уставился?

Он медленно моргнул, будто не верил в то, что видел. Потом прошептал:— Это уже было...

Я замерла.— Что?

Он встал. Посмотрел по сторонам, будто всё здесь его напугало. Протянул руку к стойке, дотронулся до дерева, провёл пальцами по обложке одной из кассет. Пальцы дрожали.

— Всё... это уже было... — сказал он снова. — Кассеты... надпись... ты... ты тут была.

Моё сердце будто стукнуло в горло.

Я медленно выпрямилась.— Турбо... ты вспомнил?— Спросила осторожно, будто слово неосторожное всё разрушит.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло что-то болезненно знакомое.

— Это не сон? — спросил он, почти шёпотом. — Или я с ума схожу?

Я вскочила, подошла ближе. Хотела взять его за руку, но не стала.

— Всё в порядке. Это не бред. Ты вспоминаешь. Понемногу. Это хорошо.

Он смотрел на меня, как человек, который стоит перед обрывом и не знает — прыгать или отступить.

— Что, мать твою, происходит? — наконец выдохнул он.

Я еле сдержала дрожь.— Ты сам вспомнишь. Обязательно.

Он отвёл глаза, но не ушёл. Просто сел обратно, будто устал. А я стояла, не дышала. Потому что это был первый шаг. Настоящий. И я видела: он чувствовал — он знал, что мы уже были здесь. Только пока ещё не помнил, как.

Я молча опустилась обратно на стул. Пальцы дрожали. Всё внутри — будто кто-то скручивал в тугой узел. Хотелось броситься к нему, тряхнуть за плечи, закричать: «Ну вспомни! Да ты же мой!»

Но я держалась. Держала это лицо — холодное, спокойное. Лицо, которое уже давно стало щитом. Александра Суворова. Та, что не покажет ни капли боли.

Он сидел, слегка сгорбившись, локти на коленях, пальцы сцеплены в замок. И смотрел в пол, будто в пыльной плитке можно найти объяснение всему.

— Мне казалось, что я просто сплю, — вдруг сказал он. — Иногда вижу какие-то... обрывки. Глаза. Голос. Чей-то голос. Твой?

Я кивнула. Хоть он и не смотрел на меня.

— Наверное, мой.

— И ещё запах... сирени, кажется. Или жасмина.Он хмыкнул, коротко. — Дичь какая-то. Это ж бред, да?

Я тихо улыбнулась.— Совсем не дичь. Всё правильно.

Он медленно обернулся ко мне. Его взгляд уже не был пустым. В нём что-то искрилось. Что-то страшное и важное.

— Сколько прошло? — спросил он. — С тех пор, как... всё это было? Когда ты... я... мы.

— Три года, — ответила я.

Он замер.— Три?

— Да.

Он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть это число. Три года, которых он не помнит. Три года, которые я помню до последней секунды.

— А я...

Он не договорил. Просто тяжело вздохнул.Потом резко поднялся.— Мне нужно выйти.

— Турбо...

— Просто... на минуту.

Он не стал смотреть мне в глаза. Распахнул дверь, и на мгновение в комнату ворвался холодный воздух — густой, колючий, зимний. Потом дверь закрылась.

Я осталась одна.

Села обратно. Опустила руки на колени. Уперлась взглядом в пустую стойку напротив.

Я не знаю, сколько времени прошло. Пять минут. Десять. Может, двадцать. Но когда он вернулся, в его глазах что-то изменилось. Не полностью, нет — он всё ещё был наполовину потерян. Но в нём появилось что-то такое... тёплое. Узнающее. Надежда.

— Я не уверен ни в чём, — сказал он, не подходя. — Но когда я смотрю на тебя... у меня в груди что-то щёлкает.

Я молчала. Просто смотрела на него.

Он пожал плечами.— Это, наверное, и есть самое страшное. Что ты вроде никто. А внутри будто сердце вспоминает, даже если мозг нет.

Я улыбнулась. Чуть-чуть.— Сердце и должно помнить первым.

Он сел обратно. И мы просто сидели. Рядом. В тишине. Слов больше не нужно было.

Он делал шаг. И я готова была ждать.

Когда парни зашли, я чуть слышно выдохнула — будто можно было наконец расслабиться. Воздух сразу наполнился их голосами, хохотом, запахом улицы и сигарет, и даже видео не так противно стало смотреть.

— Ну что, живой? — хмыкнул Зима, оглядывая Турбо с ног до головы. Снег ещё не успел растаять у него на куртке.

— Вроде, — лениво отозвался Вова, щурясь, — хотя фиг знает, может, это уже его дух пришёл.

— Ну вы и клоуны, — Турбо усмехнулся, даже не пошевелившись. Устроился как царь, закинул руку за голову и будто ждал, пока все сами к нему подойдут.

Марат кинул взгляд сначала на него, потом на меня.— Я вообще думал, что не он, а Сашка первая сорвётся.

Я приподняла бровь.— А ты думай поменьше, Марат.

— Не, ну, мы ж тебя знаем, — ухмыльнулся он. — Сразу в бой, с ножом, с речью прокурора...

— И с кирпичом в сумке, — добавил Зима, и оба захохотали.

— Заткнитесь, — фыркнула я, скрестив руки. — Вам бы только языками чесать.

— Ой, начинается, — сказал кто-то, и все пошли к стойке выбирать кассету. Зима перебирал коробки, Вова держал в руке сразу три и уже спорил, какую ставить. Сутулый что-то мямлил про боевик, но его как всегда никто не слушал.

В итоге вставили какую-то плёнку, я даже не успела глянуть что. Я устроилась в кресле, сжалась, натянула рукава на ладони — после улицы в помещении всегда чувствуешь, как пальцы начинают оттаивать. Турбо сел где-то сбоку, под полкой, не глядя ни на кого. Делал вид, что ему плевать.

Прошло минут десять, может пятнадцать. Все притихли. Фильм был не особо интересный, и я уже почти проваливалась в дремоту, как Вова встал.

— Саш, ты же домой потом?

— Ну, да, — буркнула я.

— Турбо, проводишь.

Я резко повернулась к нему.— Чего?

— Проводишь её, — спокойно повторил он, уже разворачиваясь к двери. — Нечего ей по морозу одной ходить.

— Да я нормально, — попыталась отбиться, как будто не хочу этого. — Я сама.

— Ну да, конечно, — сказал Зима, вставая. — Мы это уже слышали.

Я закатила глаза.— Вы как сговорились.

— Может, и сговорились, — ухмыльнулся Вова. — Давай, одевайся.

⸻

На улице воздух был колючий. Снег падал медленно, хлопья цеплялись за ресницы. Я шла быстро, не оборачиваясь. Знала, что он идёт за мной — шаги тяжёлые, не спешит, но и не отстаёт.

— Ты чего как пуля? — наконец заговорил он. — Дом же не сгорит.

— Просто хочу домой, — коротко ответила я.

— Не выглядишь как будто хочешь.

Я только громче выдохнула. Мороз влетал в лёгкие, колол изнутри.

— Знаешь дорогу сама. Могла бы не брать эскорт.

— Это не я придумала, если что, — отрезала я. — Хочешь — иди обратно.

— Не хочу, — спокойно сказал он. — Иду, раз сказали.

— Вот и иди молча.

Он фыркнул.— С тобой молча не бывает.

Я остановилась и развернулась.— Чего ты хочешь вообще?

Он чуть замедлил шаг, встал напротив. Плечи поднял, будто не понимает.

— Да ничего. Просто провожаю.

— Да ну нафиг, — пробормотала я и снова пошла.

Мы свернули на мою улицу. Я всё ещё злилась — на него, на Вову, на себя. Ненавидела это чувство, когда вроде бесит, но всё равно рядом хочется. Тихо. Снежно. Всё как будто повторяется.

Турбо шёл рядом. Не шутил, не смотрел. Только шагал молча. И почему-то от этого было хуже.

Когда дошли до подъезда, я остановилась.— Ну всё, пришли.

— Ну, вижу, — кивнул он. — Бывай.

— Подожди.

Он обернулся. Я посмотрела на него и — даже не знаю, зачем — сказала:— Спасибо, что... ну, что шёл.

Он чуть нахмурился. Потом усмехнулся.— Ты странная.

— А ты — нет?

Он пожал плечами, повернулся и пошёл обратно, не спеша. А я стояла, глядя ему вслед, пока его фигура не растворилась в падающем снеге. И сердце сжалось — как будто всё это уже было. И как будто больше не повторится.

Я поднялась по ступенькам, снег облепил сапоги, пальцы замёрзли, лицо щипало. Открыла дверь и сразу вдохнула этот запах — дома. Чуть пригоревший хлеб, что-то мясное на плите, и тепло, которое обволакивает моментально, даже через куртку.

На кухне горел свет. Мама стояла у плиты, в халате, с полотенцем через плечо. Повернулась, когда я вошла, и её лицо тут же стало мягче.

— Ну наконец. Я уж думала, тебя на куски кто-то порезал, — тихо, без упрёка, но с той самой ноткой тревоги, что она всегда прятала за сарказмом.

— Не дождутся, — отозвалась я, скидывая куртку. Пальцы еле разгибались — промёрзли до костей. Я подошла, села на табурет, поставив руки ближе к плите.

Мама налила мне чай. Я почувствовала, как обжигающий пар касается щёк, и стало как-то легче. Она молча присела рядом, глядя внимательно.

— Ну, — начала она, — рассказывай.

Я провела рукой по волосам, потом уставилась в кружку.

— Мы... пытаемся. Ну, как бы, чтобы он вспомнил. Всё. Нас. Меня. Ситуации те. Даже вот сегодня — сцена, как тогда... всё почти один в один. Я делала вид, что мне плевать. Он — будто не понял ничего. Но потом, в какой-то момент... — я замялась, — как будто мелькнуло что-то в глазах. Ну, не узнавание, но... знаешь, такая тень.

Мама слушала, не перебивая. Только кивала иногда.

— Мы специально всё подстраиваем, — продолжила я. — Слова, жесты, фразы. Даже походка, понимаешь? Как я дверь захлопнула — как в девяностом, когда мы в первый раз с ним поругались. А он... ну, иногда ловит. Будто хочет что-то сказать, но сам не знает что. И не может понять, почему вообще его к нам тянет.

Я замолчала. В комнате повисла тишина. Треснуло в батарее. Где-то наверху скрипнула мебель — наверное, кошка запрыгнула на подоконник.

Мама чуть наклонилась ко мне, поставила локти на стол и тихо сказала:— Ты его любишь.

Я вздрогнула. Подняла глаза.

— Я... — начала, но не договорила.

— Видно. По глазам, по тому, как ты говоришь. И он это чувствует. Даже если не помнит ни одного дня, ни одной сцены — он всё равно тянется. Потому что память — это не только в голове. Она где-то в теле, в руках, в запахах, в движениях. Понимаешь?

Я кивнула. В горле защемило.

— Всё получится, — уверенно сказала она. — Он не может тебя не вспомнить. Не может не найти дорогу обратно. Даже если сначала идёт наощупь.

Я уткнулась в кружку, вдыхая запах чая с лимоном. Согревало не это. А её голос. Её спокойствие. Её вера, которой мне самой так не хватало.

— А если он вспомнит и не захочет? — тихо спросила я.

Мама покачала головой.

— Глупости. Если бы не хотел — не тянуло бы к тебе. Не смотрел бы так, как смотрит. Не оставался бы рядом. Сердце помнит всегда. Даже если голова временно решила поиграть в забвение.

Я улыбнулась. Еле заметно. Горько, но по-настоящему.

— Тогда... мы всё равно будем пробовать. Снова. И снова. Пока не вспомнит.

Мама погладила меня по руке.

— И вспомнит. Ты ж у меня упрямая.

Я усмехнулась.— Как он.

— Вот именно, — сказала она. — Вот и найдёте друг друга по упрямству. Середине некуда деться.

Я только допила чай, когда дверь с грохотом распахнулась и в дом влетели мои братья — Маратик и Вова, в снегу, с красными от мороза лицами, громкие как обычно.

— Всё, живы, — крикнул младший , стягивая шапку и разуваясь на ходу. — Чё сидим? Вперёд, в качалку!

Я приподняла бровь.— Прямо сейчас?

— Да, — Вова подошёл, прислонился к косяку и посмотрел серьёзно. — Обсудить всё. Без него._____

Качалка встретила запахом железа, старых матов, чего-то родного. Внутри было немного прохладно, но уютно — лампы жужжали под потолком, стены всё те же, с облупленной краской, где-то остались даже мои надписи на кирпичах. Как будто ничего не прошло.

И тут вдруг...

— САША!!! — раздался чей-то крик, и я не успела даже выдохнуть, как на меня обрушился вихрь тел — обнимали, тискали, смеялись.

— Господи, ты живая! — Лампа подлетел первым, прижал к себе так сильно, что у меня хрустнула спина. — Ты ж... блин, Сашка! — его голос дрожал. Настоящий Лампа, как будто вообще не изменился — разве что немного выше стал, плечи пошире, взгляд чуть взрослее, но внутри — всё тот же.

— Ты чего, Лампочка, — выдохнула я, смеясь и удерживая равновесие. — Я же не умерла.

— Да ты пропала, понимаешь?! — Он не отпускал. — Как будто всё исчезло. Мы думали, всё — тебя никто больше не увидит.

Я улыбнулась, заливаясь теплом. Потом обняла Опа — он вырос, стал крепче, даже подбородок оброс, но всё равно в глазах была та же открытая детская честность.

— Ты совсем не изменилась, — сказал он, и я вдруг поняла, как сильно скучала по ним всем.

— Вы тоже. Почти, — хмыкнула я.

Сели в круг — на лавки, на мат, кто на коробку, кто на пол. Все рядом, плечо к плечу. Крис тоже была — сидела с ногами на скамейке, поджав колени, и сразу закатила глаза.

— Так, давайте теперь по делу, — начала она. — Без этих пафосных обнимашек. Что было в видеосалоне? Не надоел спектакль?

— Это всё, чёрт подери, не спектакль, — тихо сказал Вахит. Он сидел чуть в стороне, курил, медленно выдыхая дым в сторону щели в окне.

— Давайте по порядку, — сказал Вова. — Мы — сначала. Потом ты, Саш.

Он рассказал. Аукцион. Авария. Поездка в Москву. Больница. Амнезия.

— А потом вы, получается, сюда? — уточнил Ералаш, качая головой. — И теперь строите спектакли, чтобы он вспомнил?

— Не спектакли, — сказала я. — Мы просто... пытаемся вернуть. Через что-то знакомое. Через то, что он когда-то любил. Через запахи, слова, места. Сцены. Я в каждой детали — как тогда. Даже взгляд. Даже походка. Он не помнит — но я знаю, что чувствует.

— А он... что? — спросил Лампа. — Вообще ничего?

Я пожала плечами.— Иногда — будто да. Смотрит, как будто что-то зацепилось. Но не говорит. Или боится. Или не доверяет этим воспоминаниям. Внутри, я уверена, что-то копошится. Он не может не помнить.

Вахит затушил сигарету.— Ночью я еду в Москву.

Все сразу притихли.

— Один? — спросил Вова.

— Да. Надо поговорить с людьми. Уточнить... кое-что.

— Я с тобой, — сказала я сразу.

— Нет, — отрезал он. — Это серьёзно. И опасно.

— Мне плевать. Я всё равно поеду.

Он посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул.— Ладно. Но держишься рядом. Шаг в сторону — и я тебя сам назад отправлю.

— Хорошо, — кивнула я.

— Гениально, — прошипела Крис. — Одного еле вернули, теперь она туда же. Серьёзно?

— Я не могу сидеть и ждать, — сказала я, глядя ей в глаза. — Ты же знаешь.

— Я знаю, — буркнула она. — И от этого не легче. Вас обоих туда тянет, как магнитом, и каждый раз — как последний.

Мы замолчали. Лампа молча протянул мне бутылку воды, и я взяла. Руки дрожали, хотя в комнате было тепло.

— Если мы не попробуем, то зачем всё? — тихо сказала я. — Ради чего мы тогда его вытаскивали? Ради чего я эти три года жила?

Крис посмотрела на меня и, кажется, впервые за долгое время не нашла, что сказать.

В качалке было тихо. Снег стучал в окна. Мы были снова вместе. И теперь всё только начиналось.

Мы ещё немного сидели, разговоры плавно перешли в вспоминания. Кто-то подшучивал над Лампой, кто-то вспоминал старые драки. Вахит что-то тихо обсуждал с Вовой, Крис пила воду и косилась на меня, как будто мысленно пыталась удержать. Я сидела, поджав ноги, и ощущала, как давно не было этой тишины — живой, своей. Как будто качалка снова стала не просто местом, а точкой сборки.

И тут.

Дверь резко распахнулась, с таким грохотом, будто её ногой вынесли. Все обернулись в одну секунду. И я тоже. И сердце почему-то сразу ушло в пятки, хотя я сидела вроде спокойно.

На пороге стоял он.

Валера.

Куртка расстёгнута, снежинки на волосах, в глазах что-то дикое, удивлённое. Он встал как вкопанный, оглядывая нас всех.

— Я... — он замер, потом прищурился. — А хули вы тут все делаете? В такое время?

Он задержал взгляд на мне.— А ты чё здесь? Я ж тебя отправил домой.

Я закатила глаза, медленно, будто мне лень даже отвечать.— И что? Я теперь по расписанию должна жить, как ты сказал?

— Вроде да, — отозвался он с тем самым выражением, будто всё в порядке. Будто он снова тот же. — Я же тебя отправил.

— Проблема в том, что ты не начальник. А даже если и был — мне пофиг, — я скрестила руки, не отводя взгляда.

Зима, сидящий ближе всех к двери, усмехнулся.— А ты чего вообще приперся?

Валера вздохнул, как будто не хотел ничего объяснять, но всё же сказал:— В квартире... пусто. Не по себе. Кирилл со своими разговорами уже мозг вынес. Я ему прописал в фанеру, он вылетел, как пробка. А потом я подумал, что... тут, может, кто-то есть.

Он пожал плечами, будто ему самому было неловко.

— Дома вообще как-то... странно. Как будто не мой дом.

Он говорил это, не глядя на меня, но я видела — он чувствует, что что-то есть. И как будто хочет ухватить, но не знает, за что.

Все в качалке замолчали.

Вахит отвёл глаза. Сутулый ковырял ногой пол. Крис закусила губу. А все остальные — смотрели на меня. Не в лоб. Так, боком. Молча. Но взгляд ощущался на коже, как будто прожигал.

Я вдохнула, выпрямилась и с издевкой бросила:— Мы вот как раз сидим, думаем, как бы тебя отшить. А то, понимаешь, слишком любопытный стал. Прям в каждый угол суёшься.

Он приподнял бровь.

— Да? Ну тогда вам всем надо собраться посерьёзнее. Потому что от меня так просто не избавишься.

Я скривила губы.— Да с чего ты взял, что тебя вообще кто-то держит?

Он шагнул ближе.— А с чего ты взяла, что ты меня не держишь?

Я резко встала.— Ты мне никто.

— А ведёшь себя, будто я тебе всё.

— Потому что ты — проблема, — прошипела я.

— А ты — моя.

— Вы два дебила, — тихо выдохнула Крис, качнув головой.

— Как две капли воды, честно, — Лампа хохотнул, и остальные подхватили.

Вахит рассмеялся, Сутулый хлопнул Вову по плечу, тот усмехнулся, глядя на нас.

— Ну всё, — сказал Зима, — завязывайте. Не хватало ещё, чтоб вы тут в качалке подрались. Хотя... кто знает.

Я села обратно, тяжело выдохнув. Валера тоже не стал ничего говорить, просто подошёл и плюхнулся на край мата. Между нами остался воздух — тяжёлый, но уже свой. И я знала: с каждой секундой он будет вспоминать всё больше.

И мы снова были вместе. Хоть и молча. Но это уже было что-то.

Мы ещё немного посидели, уже почти в тишине. Кто-то что-то жевал, кто-то молчал, кто-то листал старую газету, лежавшую тут со времён динозавров. Валера всё это время молчал, смотрел в пол, будто в швах мата пытался найти хоть одну зацепку, хоть что-то знакомое. Вахит проверил часы.

— Всё, народ, нам пора.

Поднялись неохотно. Потянуло в сон, да и мороз за окнами звал обратно в тепло. Кто куртку накинул, кто перчатки искал под скамейкой. Я встала последней.

— Вы чё, — вдруг возмутился Валера, — а я?

— А ты — тут, видимо, — пожал плечами Вова. — Мы домой.

— Вы что, все свалите, а я останусь?

— Ну хочешь — иди с нами, — ответил кто-то, но Валера мотнул головой.

— Не, я... я побуду. Тут. Немного.

Он поднял глаза, как будто сам удивился, что сказал это. И сам же от себя отмахнулся.

Мы уже почти дошли до выхода, когда я вдруг остановилась на пороге, выдохнула в кулак и повернулась:— Кто-то останется с ним?

Все обернулись.

— Я не могу, — добавила я. — Мне через пару часов в Москву ехать.

— Я останусь, — сразу сказал Марат.

— Кроме тебя, — сказала я резко, даже не глядя.

Марат застыл.— Серьёзно?

— Да.

Он чуть отступил назад, обиженно крякнул и отошёл к стене.

— Я посижу, — вдруг сказал Ералаш, жуя какую-то жвачку. — Чё, мне не сложно. Всё равно не спится.

Мы переглянулись. Я кивнула.— Спасибо.

— Не драматизируй, — отмахнулся он. — Щас чай налью себе, посидим. Может, что и вспомнит.

Мы вышли.

⸻

Я, Вова и Марат шли молча. Дышали паром, снег похрустывал под ногами. Фонари тускло светили, будто устав от дня. Всё было так знакомо — как в старых временах, только внутри было пусто.

— Он потому и не может в той квартире, — сказал Вова, — потому что там тебя нет.

Я не ответила сразу. Шла чуть впереди, смотрела под ноги. Потом остановилась. И голос у меня дрогнул:

— Он когда-то сказал, что дом... дом будто ожил, когда я появилась. Что ему с тех пор в нём уютно. Тепло. Как будто... настоящий стал.

Губы задрожали. Слёзы хлынули без предупреждения — как будто прямо из груди.

— А теперь я даже не знаю... помнит ли он хоть что-то. Хоть одну фразу.

Марат обнял меня сбоку, Вова тоже подошёл.— Помнит. Просто не может достать. Там всё закрыто. Но оно там. Серьёзно.

— Тебя не забывают, Саш, — тихо сказал Вова. — Ты в сердце у него уже прижглась. Даже если мозг пока в тумане — сердце всё помнит.

Я кивнула, прижимаясь к плечу. Они вытерли мне слёзы рукавами, как всегда, неловко, по-мужски, но от этого было только теплее.

⸻

Когда дошли домой, всё в доме спало. Света почти не было. На кухне только часы тикали, как будто время замирало, дожидаясь утра.

— Мама, походу, легла, — шепнул Марат.

— И правильно, — отозвался Вова.

Мы сняли обувь, по-тихому прошли через коридор. Ни один пол не скрипнул — как будто сам дом решил не мешать.

— Спокойной ночи, — сказала я, обернувшись.

— Спокойной, — ответили в два голоса.

Мы разошлись по комнатам, и когда я закрыла дверь и легла на кровать, мне показалось, что Валера тоже где-то лежит. В той качалке. Один. С мыслью, которую пока не может поймать.

Но я знала — он уже близко. __________                        ТГК: Пишу и читаю🖤       оставляйте звезды и комментарии ⭐️