Глава 6. Брон

От Ренна вереница шла почти без остановок, не считая коротких передышек для коней. Дорога была ухабистая, далеко не ровная. Лошади медленно тянули телеги, помахивая черными хвостами и отгоняя мух. Вокруг раскинулась болотистая местность, то и дело караван проезжал мимо рек. Густые леса также не уступали болотам по численности. Торжествовала весна: в юных листьях перекликались птицы. Испуганные, они порой перелетали с ветви на ветвь, купаясь в щедрых солнечных лучах. Могучие дубы простирали свои пышные ветви к несчастным арестантам, словно приветствуя их; деревья, мудрые хозяева, не смотрели на положение гостей, а радушно их принимали. После деревни, которую цепь повозок миновала, лес казался раем. Покинув Ренн, караван не долго наслаждался покоем: на его пути лежало крохотное местечко, не обозначенное ни на единой карте. Там вокруг телег собралась приличная орава ребятишек, зикидав осуждённых камнями. Назойливее мух, они с веселой и беспричинной яростью, свойственной детям, атаковали и без того измученных заключённых, следуя за ними до последней деревенской улочки. Аргузены со смехом взирали на шалости мальчишек, однако, когда камень случайно попал в одного из них, злобно прикрикнули. Арестантам протестовать не позволяли забавы ради; лишь надзиратель замечал, что кто-нибудь норовил отомстить обидчику, сразу пускал в ход кнут. Таким образом, осуждённые терпели избиение с двух сторон. Но только деревня осталась позади – все переменилось. Повозки скрылись под сенью заботливых деревьев, отдалились от издевательского смеха и погрузились в щебетание птиц. Часто на пути попадались и плодовые деревья, укрытые прекрасными цветами, точно невесты – фатой. Теплое чувство заполнило сердце Мулена, как только он очутился в лесу. Забыв обо всем на свете, он рассматривал почки на тонких ветвях яблони, его взор уловил побеги шиповника, белоснежную группу нарциссов с лепестками, тяжёлыми от росы, светло-зеленые жилки на листьях ясеня; слух утопал в звонком пении свиристели, в курлыканье клинтуха, в чирикании пищухи, слившейся в древесной корой. Эта местность вселила жизнь в его существо, как родной запах хозяина оживляет верного пса. Мулен почувствовал себя дома. Ему казалось, что пережитый ужас явился ему лишь в кошмаре, что наконец он пробудился и оказался в дали от мучений, что не существует и никогда не существовало оков, что он остаётся свободен, с незапятнанной совестью и целостной, мирной судьбой. Перед ним возникла низкая черешня, и Мулен протянул руку, желая прикоснутся к бархатным цветкам. В эту секунду кнут молниеносно обвился вокруг его запястья. – Они ещё неспелые, дурак, – усмехнулся надсмотрщик. Потирая ушиб, Мулен исподлобья кинул на него недовольный взгляд и отвернулся. К вечеру лес рассеялся, и на горизонте засветились огоньки. Дорога выровнялась, избавившись от дыр и выступов. – Вот и Брон, – переговаривались меж собой аргузены. – Не помешало бы остановиться там. Опускался сумрак; на укрытых тенью полях появлялись первые крестьянские домики. В их окнах теплился рдяный свет. На фоне потухающего неба выделялся силуэт человека в соломенной шляпе, ведущего домой пятнистую корову. Он издали увидел вереницу телег и отошел подальше, однако надсмотрщик, заметив его, окликнул: – Дядя, не подскажешь, не далеко ли отсюда трактир? Пастух нехотя ответил: – Близко. Одного лье не наберётся. – Ну а где? – не отставал надсмотрщик. – Как только подъедете к городу – увидите, – крестьянин зашагал быстрее и свернул к своему двору. Лишь померкли последние отблески заката, цепь повозок замедлила ход, а вскоре и вовсе остановилась у невзрачного дома. Рядом с ним возвышался огромных размеров хлев, откуда доносилось хрюканье свиней. Надзиратель спрыгнул с телеги и, по-хозяйски прошествовав к порогу, постучал. – А можно ли так?.. – с сомнением шепнул на ухо товарищу молодой конвойный. – В прошлый раз мы ночевали в церкви, – тихо заметил тот. – Видимо, можно. – Но здесь двести человек… – не умолкал юноша, и кто-то шикнул, заткнув его. Тем временем дверь отворила старушка. Ахнув от неожиданности, она позвала мужа, и он тут же вырос за ее спиной. – Здоро́во, хозяева! – развязно начал надсмотрщик, протягивая руку мужчине. Тот отстранил жену и поприветствовал гостя, изучая его грозным взором. – Нам бы обосноваться где-нибудь, до Бреста-то далеко. Одолжите нам ваш хлев, и мы не потревожит вас. К надзирателю приблизился начальник, отделившись от цепи телег, и вежливо добавил: – Пожалуйста. Вы окажете честь королю. Крестьянин угрюмо свёл брови, явно недовольный таким посетителям; через силу он выговорил: – Сколько вас? – Две сотни, дружище, – бросил надсмотрщик, усмехнувшись. – Это ещё мало. – Но вы не переживайте, – вставил начальник. – Несколько наших товарищей отправятся в трактир, там и мы заночуем. В хлеву будут только каторжники и аргузены. – А что если они взбунтуются? Или разворотят мне хлев? – скрестив руки, строго спросил мужчина. – Это невозможно, месье. Они все надёжно закованы, да ещё и до смерти уставшие, так что мятеж не осилят. В случае чего у аргузенов есть ружья. – Стрелять в моем хлеву?! – вскипел крестьянин. – Нет, убирайтесь-ка вы отсюда! Надсмотрщик положил тяжёлую ладонь ему на плечо и внушительно произнес: – Не боишься быть арестованным за сопротивление? Женщина за спиной мужа вскрикнула: – Пусть заходят, пусть! Господа, берите наш хлев, – жалобно взмолилась она. – Только будьте тише, пожалуйста… Мужчина не вымолвил не слова, только бросил косой взгляд на жену, закупорив гнев. – Спасибо, мадам, – галантно улыбнулся начальник. – Мы очень признательны. В ухоженном хлеву на удивление пахло лишь свежим сеном. Сухость и тепло царили в этом просторном помещении. При виде огромного количества гостей свиньи забились по углам и тревожно зашумели. Бряцая цепями, в сарай зашла первая партия арестантов, неуклюже пошатываясь и спотыкаясь. Уже спустя несколько минут хлев был набит так, что не оставалось и свободного метра. Заключённые сидели на земле, покрытой мягкой соломой, поджав ноги. Рядом с каждой цепью находился аргузен, следящий за их действиями. Мулен видел, как оборванный старик, сидящий напротив него, достает из кармана тонкое лезвие и принимается точить оковы. Заметивший это охранник изъял предмет и одарил старика парой палочных ударов; тот потерял сознание. – Уважаемый, – подал хриплый голос арестант в середине цепи. – Мы когда-нибудь жратву увидим? Аргузен, обернувшись к нему, осклабился: – А как же? В Бресте и увидите. – Да мы помрем, пока докатимся дотудова! – вклинил свой возглас другой каторжник. Прислушавшись к их требованиям, один охранник вышел из хлева. За ним прошмыгнул второй. – И выпивку притащи, мальчик! – раздался крик ему вдогонку, и по рядам заключённых прокатился смех, который сразу был подавлен блюстителями порядка. – Эх, в нашем распоряжении такое мясо… – тоскливо протянул цыган, сидящий рядом с Муленом; он узнал в нем отца несчастного мальчика. – И ничегошеньки-то нельзя. От крупной свиньи отдалился поросенок, принюхиваясь к незнакомцу. – Чё вылупился? – сказал ему арестант. – Тебя бы зажарить! И с маслом… Эй, сторожила! А нельзя как-нибудь огоньку добыть и свинку сцапать? Рядом стоящий аргузен не удостоил его ответом. – Хозяин не обнищает! Ну? Поделим порося? – Заткнись, – не выдержал охранник. – Во странные! – покачал головой цыган и ткнул локтем Мулена. – В прошлый раз мы ехали и обчистили весь хозяйский двор. А щас, ты гляди, святоши! Да я исповедуюсь потом, начальник, честное слово! Неразговорчивый Мулен на сей раз непонимающе задал вопрос: – В прошлый раз? – Ага. Хоть пожрали нормально. – То есть, – пробормотал он. – Ты уже был тут? Цыган рассмеялся тихо, чтоб не получить дубинкой. – Не прям здесь, но был. Я удирал из академии¹ раз десять. Погостил в Тулоне, в Рошфоре, теперь вот еду в Брест на пожизненное. Но мы посмотрим, – он весело шмыгнул. – А тебя как звать?_______¹ исправительная колония _______ – Шарль Мулен. – Длинно, – вынес вердикт собеседник. – Я пока забуду, но подумаю над погремухой. А я Шантор. На пороге хлева показалась фигура вернувшегося аргузена; в руках он держал глубокую корзину с хлебом. Каждому досталось по небольшому куску. – А запить? – возмутился старый каторжник. – Ты еще недоволен, наглая рожа? – прикрикнул охранник, но его товарищ достал из корзины несколько бутылок вина и пустую консервную банку, которую наполнил и отдал первому арестанту. Банка без задержек пошла по рядам, часто снова наполняемая до краев. Те, кто уже выпил, с жадностью глазели на бутылки. – Что это? – недоверчиво спросил Мулен, изучая темную жидкость. – Вино, – слегка ошеломленно ответил Шантор. – Ты никогда не видел его что ли? – Нет, – буркнул он, понюхав банку и сделав осторожный глоток. Скривившись, он передал вино соседу. – Интересный какой! – удивился Шантор, внимательно всматриваясь в нового товарища. – Как же ты жил до этого? – В лесу я жил, – угрюмо вымолвил тот. – Где? – не веря своим ушам, протянул цыган. – Шутки шутишь? Ха, а я кажется сообразил тебе погремуху! Зверь! Тебе идёт. Банка дошла до ребенка. Пару секунд он нерешительно созерцал напиток, однако, послушав уговоры, выпил до дна. – Ай! – всхлипнул он, зажимая губу, и заплакал; сквозь пальцы заказала кровь. – Порезался? – спросил его сосед. – Посмотри-ка на меня? Ничего, заживёт, парень. На вот, хлебни ещё. В сарай вошёл второй аргузен с гитарой наперевес. – Ты чего удумал? – напал на него старший охранник. – Тут скучно! – оправдывался молодой человек. – Что нам делать? В гляделки играть? Пусть лучше кто-нибудь из них споет. Вреда не будет, а время пролетит. Он повернулся лицом к арестантам и обратился: – Кто хочет спеть? – А вино прилагается? – спросил Шантор. – Посмотрим, – улыбнулся аргузен. – Хорошо сыграешь – прилагается, а нет – значит нет. – Сомнительно, – проворчал цыган, однако потребовал гитару. Настроив инструмент, он начал песню жаргонистов, которую мигом подхватили остальные заключённые: Слава детям обмана! Слава детям арго! – Хватит! – воспротивился старший охранник, силясь отобрать гитару у каторжника. – Такие песни я слушать не собираюсь! – Э, ну ладно, ладно! – удерживая инструмент, пошел на уступки Шантор. – Нельзя так строго судить за разницу во вкусах, месье. Я исполню кое-что собственного сочинения. Он покашлял, прежде чем запеть: Темной ночкой взглянет луна На дырявую душу мою. Я опять не сплю допоздна, Я опять стою на краю. Мне не светит домашний очаг, Не видать мне вольности дней. В этой жизни я просто моряк, Потерявшийся в бездне морей. Мальчик перестал плакать, вероятно, уснув. Успокоились и свиньи. Тишину тревожил лишь хрипловатый голос Шантора. В этой жизни я просто моряк, Потерявшийся в бездне морей.