Утопленник

2012 год, 1 февраля, студия в Гамбурге.

Том посмотрел на календарь. Хэллоуинская вечеринка была первого ноября, а значит, прошло ровно три месяца с пропажи брата.

Том напоминал человека, которому ампутировали руку после сражения. Но ему отсекли не конечность — половину души. Он зашел в ванную, вглядываясь в зеркало и ненавидя это исхудавшее лицо, которое теперь казалось лишь искаженным слепком Билла.

«Это демо-версия Invaded. Возьмите себя в руки. Мне нужно, чтобы вы доработали инструментал», — сказал ему вчера Йост. Дэвид при этом не смотрел Тому в глаза. Он лихорадочно перебирал бумаги, и Том видел, как дрожат его пальцы. Продюсер, всегда знавший ответы на все вопросы, теперь просто пытался склеить разбитую вазу клейкой лентой, надеясь, что никто не заметит трещин.

Том слышал за его словами другое: «Попробуйте вдохнуть жизнь в мертвую песню, чтобы все подумали, будто Билл всё еще с нами».

— Я попробую дать ритм, — глухо сказал Густав. Трое из квартета собрались в репетиционном кабинете, который теперь был похож на заброшенный склеп. Йост сам привез их сюда, и пообещал дождаться и забрать. Словно детей.

Группа умирала. Музыкальный бойс-бэнд без фронтмена — как организм без сердца.

Легенда Билла об отпуске в тропической стране уже никого не убеждала. Все знали, чувствовали, что это не просто ложь — это жестокая, выдуманная сказка. Произошло нечто иное, но, к сожалению, никто из них не мог сказать, что именно.

Зазвучал шум. Не музыка, а рваный, злой грохот барабанов. Густав бил по тарелкам так, словно пытался раздробить саму тишину. Его лицо покраснело, а на лбу вздулась вена. Он не просто давал ритм — он вымещал ярость на ударном пластике за то, что их жизнь превратилась в это ничто.

Том передернул плечом от отвращения. Гитара висела на стене в двух метрах от него. От неё несло кусачим морозом.

— Том, пожалуйста, — Георг подошел к нему. Он выглядел старше на пять лет: под глазами залегли глубокие тени, а привычная спокойная уверенность сменилась изможденной покорностью. Он больше не был «мудрым Георгом», он был просто напуганным парнем, который пытался удержать друзей от падения в пропасть. — Нам нужно жить. Tokio Hotel нуждается в твоей поддержке.

— Не произноси это название. Пока он не войдет в эту дверь, — он указал рукой по направлению ко входу. — Я не коснусь гитары.

— Ты будто похоронил всех нас! — неожиданно бой барабанов прекратился. Голос Густава сорвался на крик. Он выронил палочку, и та с сухим стуком покатилась по полу. Георг обернулся к нему с тревожным выражением лица. — Я всё равно скажу! — огрызнулся он на предостерегающий жест Георга. В глазах Густава блеснули слезы, которые он тут же стер тыльной стороной ладони. — Ты заперся в своем горе, Том, но мы тоже здесь. Мы тоже его потеряли! Ты не можешь делать из нас врагов. Никто из нас не виноват.

Том замер. Его плечи, до этого безвольно опущенные, резко расправились. Он медленно повернулся к Густаву, и в его взгляде больше не было пустоты. Там вспыхнуло нечто пугающее — фанатичный, лихорадочный блеск обреченного человека. 

— Потеряли? — переспросил Том. Его голос был опасно тихим. — Потерять можно ключи от машины, Густав. Или медиатор в траве. Но ты не можешь «потерять» того, кто все еще дышит. — он сделал шаг к барабанщику, и Георг невольно выставил руку вперед, пытаясь предотвратить столкновение. Но Том его не заметил. — Он жив. Я чувствую это каждой клеткой, каждым вдохом. Если бы его сердце остановилось, моё бы просто разорвалось на куски в ту же секунду. Ты видишь? Я стою перед тобой. Я жив. Значит, жив и он. Ты говоришь, что никто не виноват? Виноваты все, кто начал говорить о нем в прошедшем времени. Виноват Йост со своими «посмертными» демо-записями.

Том прикусил губу от злости, что не могла в полной мере уместиться в слов.

— Я не буду дорабатывать «инструментал для памяти». А если вы двое решили, что Tokio Hotel может существовать без Билла... — он посмотрел на Георга, затем снова на Густава. — Катитесь к черту.

Том вышел из студии, едва перебирая ногами. Он толкнул плечом тяжелую входную дверь. Его позвоночник вытянулся в напряженную струну, а во рту пересохло: в нескольких десятках метров от него стояли журналисты и операторы, а под прицелом камеры в микрофон говорил Дэвид.

***

2012 год, 2 февраля, пригород Берлина.

Новостная лента на экране компьютера тянулась серпантином — бесконечный поток громких заголовков и ярких провокационных фотографий. Билл впервые самостоятельно распоряжался ноутбуком, пока Мэллори глухо звенела приборами на кухне, приготавливая им двоим послеобеденный перекус.

Каулитц сидел на уже ставшим родным диване, словно в своей уютной Лос-Анджелеской кровати. Только вот эта комната была объята прохладой и слабыми отсветами солнца, еле-еле просачивающимися сквозь плотное полотно туч.

На одной из новостных обложек показалось знакомое лицо, и Билл взволнованно глянул на Мэллори — она заваривала чай, и была увлечена процессом. Курсор мышки направился на стоп-кадр видео с Дэвидом Йостом.

Пальцы задрожали. Заголовок гласил: «ИНТЕРВЬЮ С ДЭВИДОМ ЙОСТОМ ПОСЛЕДНЕЙ СВЕЖЕСТИ. ПОЧЕМУ ЗАМОЛЧАЛИ TOKIO HOTEL И ВНЕЗАПНЫЙ ОТПУСК ВОКАЛИСТА».

Прикреплено видео. Датой служили цифры «01.02.2012», и это означало, что интервью было снято вчерашним днем. Буквально только что, просто в другом, параллельном мире.

«...— Мы уже работаем над новыми материалами, и поклонникам не придется долго ждать. — говорил Йост.

— А что вы скажете насчет благотворительного гала-вечера «Ein Herz für Kinder»? Как так вышло, что присутствовала вся группа, за исключением фронтмена, Билла Каулитца? — слегка противным настойчивым тоном говорила журналистка, тут же протягивая грузный микрофон к лицу Йоста.

— Я говорил и повторю снова: Билл нуждается в отдыхе. Небольшой перерыв, и он снова будет активен на всех мероприятиях. — мужчина выглядел уверенным и слегка задумчивым в своей привычной манере. Однако Билл видел, с какой несвойственной ему нервозностью тот перебирал пальцами пуговицу на манжете второй руки, застегивая и расстегивая её в судорожном замкнутом круге.

— У нас имеется другая информация. По наблюдениям как простых горожан, делящихся постами в интернете, так и наших сотрудников, группа сбилась со всех расписаний. Гала-вечер — очень важное событие для всей Германии, а группа почти сразу покинула его, причем в спешке. Также нам не представляют возможности взять интервью ни с кем из участников. Что вы скрываете, Дэвид? Нам есть повод бить тревогу?

— Уверяю вас, — проигнорировав все предыдущие вопросы, Йост ответил коротко и сухо. — Никаких поводов. Совсем скоро мы вернемся в колею.

И тогда Дэвид развернулся, чтобы направиться в машину.

Резко камера оператора качнулась, журналисты и персонал по ту сторону экрана зашелестели взволнованными речами, и под объектив в крупном плане попал старший Каулитц.

Том. Вышедший через дверь в студию. В своих привычных широких одеждах, которые теперь будто ещё отчаяннее повисли на его теле. Журналисты, словно голодные псы, ринулись к нему, а на лице его не прослеживалось ни одной эмоции. Ни страха, ни злости.

— Том! Том! Прошу вас, скажите, в порядке ли ваш брат? Вы поддерживаете с ним связь? — тон девушки поднялся, пытаясь перекричать весь остальной говор и громкие щелки фотокамер.

Парень молчал, смотря на журналистку, как на пустую, обделанную белой штукатуркой стену. В никуда — пустыми, молчаливыми глазами.

— Ваши поклонники хотят знать правду!

Том снова не ответил, но и с места не сдвинулся. Тогда его взгляд медленно повернулся в камеру. Прямо в камеру, прямо в глаза Биллу, и Билл мог поклясться, что увидел мольбу во взгляде парня. И когда Том наконец заговорил, он сказал всего одну фразу.

— Вернись, пожалуйста, брат.»

Билл сделал громкий, неравномерный вдох, и понял, что не дышал на протяжении всего интервью. Глубоко в груди заболело, словно на легкие надавила ледяная лавина. Постепенно в глазах мутнело, а от запаха яблочного пирога затошнило так, будто это был запах разлагающейся плоти или свернувшейся загнившей крови. Том походил на привидение, тело, лишенное души. Словно некто взмахнул волшебным посохом и с корнями вырвал из взгляда Тома тот огонек, ту харизму и оптимизм, что были присущи ему с самого рождения. Интервью оборвалось на скандальном, неоднозначном моменте, и Билл даже заглядывать не хотел во вкладку комментариев, цифра которых превысила все возможные лимиты.

Потными руками он закрыл компьютер и вздрогнул, обнаружив, что Мэллори стоит в метре от него, склонившаяся над недавно открытым ноутбуком. Ее руки были местами испачканы в муке белыми полупрозрачными пятнами, а волосы собраны в скорый домашний пучок.

— Я... — пролепетал Билл, не зная толком, что говорить и чего ждать.

— Все в порядке. Я и сама смотрела это видео утром, не знала, стоит ли тебе показывать. Впрочем, пирог готов, идем, — она положила ладонь на его плечо, склонилась и поцеловала в щеку. От неё пахло выпечкой, корицей и уютом, но Билл смог натянуть жалкую улыбку всего на секунду, еле сдерживая порыв вырвать. Перед глазами стоял вид на худого, умирающего Тома, и это оказалось хуже всех тех пыток, что могла придумать даже такая искусная маньячка, как Эйлер.

Он не помнил, как оказался за кухонным столом, сидящим перед тарелкой, словно статуя. Рубашка неприятно прилипла к взмокшему телу, воздух давил на голову.

Еле руководя своим же организмом, он опустил взгляд на до жути идеальный, пышущий паром кусок пирога. Резко отвел взгляд на прозрачную кружку чая. Ему показалось, что он видит все слишком детально. Видел каждый мелкий пузырек на поверхности жидкости, видел каждую мелкую прорезь на плавающем ломтике лимона, видел шероховатость на продолговатых листиках заварки на дне.

Он предпочел бы сброситься с крыши, чем взять в руки вилку и отведать десерта.

— Ешь, — мягко, но с призывом сказала Мэллори, отряхиваясь от муки.

— Знаешь, я сейчас не очень голоден...

— Ешь. — она поймала его взгляд, и в строгих глазах блеснула сталь. — Я готовила весь день. Будешь капризничать, я насильно в горло его тебе запихну, и не один кусок, а все.

Обычная, ничем не примечательная манера разговора. Не грубость — просто Мэллори и ее вполне милосердный тон. Билл тяжело сглотнул, и слюна показалась ему противной липкой слизью. Он дрожащими руками отрезал вилкой маленький кусочек, закрыл глаза, и положил в рот.

Когда же снова посмотрел на пирог, в нем роились тысячи трупных червей. Они медленно пожирали яблочную начинку, расползались по блюдцу, а один вывалился за край прямо у руки и Билла, и он ощутил мерзкое прикосновение холодного, скользкого тельца к своей ладони.

Он едва успел отклониться от еды, и его словно вывернуло наружу. Билл склонился вбок от стола, и его стошнило. И тогда у него вырвались все гадкие эмоции, которые он испытал во время просмотра новостей. Из глаз брызнули едкие слезы, тут же окропившие щеки, руки с дикой силой вцепились в колени, и позже он обнаружил на коже ног красные следы от ногтей.

— Боже мой, — Мэллори сорвалась с места, в последнюю секунду успев подхватить Билла за торс, пока тот не сорвался со стула. — Боже, малыш-Билл, ты чего?

Она испугано повела его в ванную, пока тот непрерывно рыдал, словно ребенок. Он лишь на секунду успел посмотреть на стол, и понял, что никаких червей там и подавно не было.

Раскатистый плач вырывался громкими хриплыми стонами, вызывая у девушки странную смесь жалости и болезненного отвращения. Девушка быстро сняла с него одежду и посадила в акриловую ванну. Холодный поток воды быстро привел его в чувства, и рыдания сменились распахнутыми красными глазами и дрожащими губами.

— Что случилось? — заботливо, нервно, со злобой — всё вместе — вопрошала Мэллори.

— Том... — слова были едва слышны в шуме воды. — Том в ужасном состоянии. Я должен увидится с ним. Мэллори, я должен увидеть его, или я убью себя, — он сомкнул ладони на своей шее, крепко сдавил, будто ладони принадлежали совсем не ему. Подушечки пальцем впились в шейные мышцы до самой трахеи. Не раздеваясь, в шортах и удлиненной кружевной майке, Мэллори залезла в ванну, не обращая внимание на намокшую одежду. Ее сердце забилось сильнее, когда прекрасное, художественно-идеальное лицо Билла побледнело, а зрачки сузились от нехватки кислорода.

— Немедленно перестань! — она с трудом убрала его ладони с побелевшими костяшками от шеи и взяла за запястья. — Посмотри мне в глаза!

Билл забрыкался, и Мэллори гневно развела его руки в стороны, ударяя их об твердую поверхностью стенок ванны. Парень остановился, тяжело дышал, рывками вбирая воздух в грудь. Он сфокусировал взгляд на девушке, чьи ярко-зеленые глаза раскрылись и засверкали от страха. Вода, бьющая из душа, пропитала её волосы и превратила их в черные ползучие змеи, покрыла лицо бесконечно льющимися каплями воды. Билл успокоился, расслабив руки, прижатые женскими кистями.

— Ты не увидишь его, Билл, но мы что-то придумаем, ладно? Успокойся, прошу тебя. — отдышка сквозила в её голосе.

Билл лежал на дне ванной, приподняв на неё голову, а она сидела на его коленях, напуганная, раздосадованная. Так они и замерли, глядя друг на друга. Мэллори осторожно зачерпнула немного воды в ладони и умыла заплаканное лицо парня, осторожно гладя пальцами щеки, глаза и губы.

— Я люблю тебя, — Мэллори сказала это слишком искренне, слишком правдиво.

Фраза повисла в воздухе, загудела, как беззвучная сирена, ударила Билла по ушам. Грудь снова затрепетала, вздымаясь, не справлялась с буйным сердцебиением.

— Я боюсь за брата, — ответил Билл. — Он не может без меня. Он медленно умирает, хоронит нас обоих. Это невыносимо, Мэллори, я не выдержу. Может... Написать ему? Хоть что-то. Он думает, что я в беде. Я могу убедить его в обратном, что думаешь?

Мэллори медленно растянула губы в улыбке. Её взгляд скользнул по линии его челюсти — от черных влажных прядей до подбородка и оголенных ключиц. Задержался на приоткрытом рте. Билл заметил, как она опустила брови, и лицо её стало серьезнее.

— Хорошо. Напишем ему.

И она наклонилась ниже. Волосы упали вперед, и холодные капли стали ударять Билла по грудной клетке. Ее губы оказались ближе.

Удовлетворенный её согласием на просьбу, Билл задержал на ней все свое внимание. Родные девичьи губы, родные хрупкие плечи, блестящие от разводов воды, родной лес в её глазах — он позволил себе отвлечься на её очарование. Аккуратно поддался головой вверх, захватывая ее влажные губы. Челюсть пришла в активную работу. Мэллори подалась вперед, сминая его губы своими. Билл зажмурился, чувствуя на языке горький, разъедающий привкус собственной желчи и недавней рвоты, но Мэллори это не остановило. Напротив, она впилась в него с жадностью хищника, слизывая этот вкус, словно причащаясь к его боли. Для неё это не было противно. Это была высшая степень интимности — принимать его вместе с его физическим распадом, с его страхом и гнилью. Она втягивала в себя его тяжелые, рваные выдохи, и Билл чувствовал, как её пальцы, всё еще пахнущие мукой и яблоками, судорожно впиваются в его затылок.

Билл ответил на поцелуй с медленно нарастающей силой. Гарантийный, единственный способ вытравить из памяти лицо брата — заслонить его телом женщины, которая была его персональным дьяволом и единственным спасением одновременно. Он хватал ртом воздух, перемешанный с каплями воды и запахом её кожи, стремясь заполнить легкие чем угодно, кроме страха за близнеца. Мэллори была здесь. Она была осязаемой, горячей, живой. Она была его тюрьмой, но только в этой тюрьме он мог на мгновение перестать чувствовать, как внутри него заживо сгорает Том.

Вода из душа хлестала по их телам, превращая одежду девушки в тяжелую, липкую вторую кожу. Тонкое кружево её майки, насквозь пропитанное влагой, облепило её фигуру, и Билл видел, как под тканью лихорадочно вздымается её грудь. Её сердце билось о его грудную клетку — быстрый, неровный ритм, который постепенно начал синхронизироваться с его собственным. В этом шуме воды, в тесноте акриловой чаши ванной, мир за пределами этого дома перестал существовать. Остались только её ярко-зеленые глаза, блестящие от безумного наслаждения, и его отчаянное желание раствориться, исчезнуть, забыться в её руках, лишь бы не видеть больше того пустого взгляда близнеца из компьютера.

Билл не отдавал отчета своим действиям, когда его руки уже нагло, словно по течению, стягивали с неё намокшую одежду в этом хаосе из шума воды, запаха хлорки и её жадных губ.

***

Билл сидел за кухонным столом в халате, едва просохший после душа. Его тело было вымученным и опустошенным, взгляд — застывшим на одной точке на поверхности столешницы. Мэллори, сохранив пугающую деловитость, убрала за ним грязь с пола и ушла наверх.

— Нет. У меня нет подходящего телефона для отправки сообщения Тому. Кажется, вся запасная техника осталась в квартире, — доносился её голос с лестницы, перекрываемый скрипом ступеней. Мэллори спустилась на кухню в атласном полупрозрачном халате, который едва скрывал очертания её тела. — Я позвонила Майлзу, он скоро привезет. И тогда напишешь своему непутевому дредастому брату. Хорошо?

Она промурчала это ему в затылок, и её руки опустились на его плечи. Словно цепкие кошачьи когти, длинные ногти заскользили по коже груди парня, бесцеремонно отодвигая ворот халата и проскальзывая внутрь, к обнаженным ключицам.

— А пока... Что насчет второго раунда, м? — вкрадчиво пролепетала она. Словно высеченный изо льда монумент, Билл сидел неподвижно. Он зажмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел тошноты. «Только не это», — едва не сорвалось с губ, но он вовремя прикусил язык, превращая стон в тяжелый выдох. Мэллори наклонилась ниже, и он ощутил влажное, дразнящее прикосновение её языка к мочке уха. По позвоночнику пробежал холодный электрический разряд — физическое отторжение, которое он отчаянно пытался скрыть под маской покорности.

— Если не хочешь, можешь сказать прямо, — её голос стал тише, приобретая опасную глубину.

— Я правда не хочу, Мэллори, — повисла тишина, в которой грохотало тиканье настенных часов. Стрелка неумолимо близилась к семи вечера. — Я очень устал, прости меня. Можем заняться чем-то другим?

Билл медленно обернулся, ожидая увидеть вспышку гнева или ту самую сталь в её глазах, которая была там, во время сцены с пирогом. Но Мэллори выглядела пугающе умиротворенной. Вожделенная ухмылка просто сменилась мягкой, почти нежной улыбкой — она наслаждалась его вежливостью, его просьбой. И находилась в отличном расположении духа после того, как специфично они оба приняли душ.

— Хорошо. Если ты всё ещё не голоден, мы можем посмотреть что-нибудь. Только... Только не фильмы про заложников. 

— Что насчет концерта? — спросил Билл. Мысль, пришедшая ему ещё в ванной, теперь казалась единственным спасением. Он озвучил её резко, тут же пожалел об этом, заметив, как замерли её руки на его плечах.

— Концерта? — Вольф удивлённо заглянула ему в глаза, словно пытаясь разглядеть там подвох. — Ты имеешь в виду... Твоего концерта?

— Я соскучился по той атмосфере. Соскучился по Тому, — он поспешно опустил голову, запахивая халат и скрывая грудную клетку, которую она успела оголить. — Хочу вспомнить его, когда он ещё не был «скорбящим близнецом». Если ты, конечно, не против.

Мэллори замолчала. Билл видел, как задвигались её мысли за этим гладким лбом. Она прокрутила в голове все три месяца их жизни и поняла, что они ни разу не смотрели записи выступлений вместе. Она делала это только в одиночестве, в своей квартире, где могла позволить себе захлебываться в неконтролируемых истериках, глядя на экран. Но сейчас, глядя на притихшего Билла, она вдруг почувствовала азарт.

— Да, — решительно ответила, погладив его по влажным волосам. — Да, думаю, это прекрасная идея. Посмотрим, каким ты был до того, как стал принадлежать только мне.

***

Билл смотрел не в экран ноутбука, а в сломанное зеркало, осколки которого резали ему глаза. В этом зеркале отражался совершенно другой, буквально «инопланетный», нереалистично идеальный Билл Каулитц. Он вглядывался в зернистую картинку, снятую кем-то из первого ряда: камера дрожала, звук хрипел от перегруженных басов, но именно эта несовершенность делала видео пугающе живым.

На экране «прошлый» Билл, закованный в сияющий костюм из светодиодов, стоял на самом краю движущейся мостовой, бесстрашно протягивая руку в беснующуюся толпу. Он пел «Sonnensystem» на немецком, и его голос в записи звучал так чисто, так вызывающе нагло, что многотысячный зал ревел в едином экстазе. Билл невольно перевел взгляд на Тома — на экране тот стоял со своей гитарой, широко расставив ноги, и в его глазах, подсвеченных яростными вспышками софитов, читалось абсолютное, божественное торжество.

Гитара Тома — его верный Gibson — казалась продолжением собственного тела, чем-то органическим, мощным и непобедимым. В каждом его движении сквозила животная уверенность, та самая хищная харизма парня, который точно знал: за его спиной стоит весь мир, а рядом — его отражение, его душа, его брат. Тот Том на видео смеялся, едва заметно подмигивая камере, и его взор был полон искрящейся жизни, азарта и какой-то нерушимой, стальной силы.Билл судорожно сглотнул, потому что перед глазами всё еще стоял кадр из вчерашнего интервью: иссохшее лицо, ввалившиеся, серые щеки и глаза, в которых не осталось ничего, кроме пепелища. Разница была не просто в два года — между этими двумя людьми пролегла бездонная пропасть, до краев наполненная его, Билла, исчезновением. Тот Том был богом гитарных риффов, этот — потухшим, едва тлеющим обломком некогда великого дуэта.

Парень с силой зажмурился, до боли вдавливая веки, приказывая себе не думать о настоящем Томе. В его висках, вопреки ужасу, пульсировало лихорадочное предвкушение: Майлз должен был вот-вот привезти нужные предметы для отправки сообщения. Билл судорожно, словно в бреду, перебирал в уме варианты шифра, стараясь подобрать слова, которые станут для брата спасательным кругом.

А пока его единственной и самой сложной задачей было держать Мэллори на коротком поводке. Он кожей чувствовал её присутствие рядом и заставлял себя имитировать спокойствие, следя, чтобы её настроение оставалось приподнятым и расположенным к помощи. Он играл роль благодарного, прирученного зверя, понимая: если она почует фальшь и передумает позволять ему написать брату, это станет его бесповоротным провалом.  Сбоку доносилось тихое, прерывистое женское пение. Билл украдкой посмотрел на Мэллори, и на мгновение рассудок чуть не покинул его — он вдруг увидел не похитительницу, а маленькую, потерянную девочку.

Девочку, смотрящую на ослепительное сценическое солнце, на водопад из софитов мечтательным, почти религиозным взглядом.

Сердце Билла предательски дернулось, словно его стенки начали подтаивать изнутри. Он перестал смотреть концерт и вперил взгляд в девушку: её ресницы замерли, не смея моргнуть, а раскрытые губы, мелко дрожа, шептали слова песни. Она знала каждое слово, каждый вдох, каждую паузу.

Её кулачки с силой вцепились в атласную ткань халата на бедрах, плечи напряженно взлетели к самым ушам. В глазах блестели слезы, которые так странно, почти пугающе контрастировали с её широкой, фанатичной улыбкой. Волосы всё еще поблескивали влагой, а лицо, лишенное косметики, казалось обнаженным до самой души.

Билл почувствовал, как внутри него разливается сладкий, ядовитый жар. Его эго, истощенное тремя месяцами забвения, жадно впитывало этот восторг. Видеть, как она трепещет перед его экранным образом, было почти физическим удовольствием — это питало его, возвращало ему чувство собственного величия. Он ощутил странное, порочное сопереживание: Мэллори была не просто злодейкой, она была его самой преданной, самой искренней паствой.

Портрет девушки постепенно складывался в его голове: погибшая мать, холод её мировой славы, наркотики с малого возраста... Мэллори была совокупностью боли, которую попыталась залечить любовью к нему. Она создала себе кумира, сделав его своим единственным лекарством.

Билл не хотел видеть в ней живого человека, но не мог остановиться. Его карий взгляд прожигал её, скользя по бьющейся венке на шее, по линии бровей, по атласному халату, под которым она так отчаянно дрожала. Он видел в ней что-то родное. Такое же поломанное, как он сам.

Мэллори снова пропела строчку, подбирая пальцем слезу. Билл позволил себе мягкую, мрачную улыбку и произнёс почти шепотом: «Wir scheinen zusammen alle-ein...».

Он запел тихо, буднично, и звук его голоса разрезал пространство комнаты, словно включился еще один динамик — чище, чувственнее, живее. Мэллори подскочила, словно от удара током. Её голова резко дернулась в его сторону, и выражение её лица изменилось так внезапно, что Билл перестал дышать.

— Ты... — выдохнула она, тяжело хватая ртом воздух.

Мэллори была опьянена. Секунду назад она наслаждалась мифом, но забыла, что миф сидит рядом. Она обернулась и столкнулась с реальностью: Билл в ноутбуке сиял победоносной улыбкой, а этот, настоящий — улыбался грустно и уныло. В его глазах не было мерцающих огней, на веках не было завораживающих теней. Губы были бледными, одежда — домашней.

Она не сдержала слез, и они вскружили ей голову, растворяя зрительное восприятие.

Мэллори не заметила, как оказалась в его руках. Билл притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его широкую грудную клетку. Мэллори задрожала всем телом, окутанная его запахом — кокосовый гель, едва уловимый шлейф сигарет и то самое живое тепло, которое не передаст ни один экран. Билл медленно гладил её по лопаткам, чувствуя под пальцами каждую косточку, каждое нервное вздрагивание её кожи. В этот момент на его лице не было ни страха, ни отвращения — только кротость и понимание.

— Ничего, — шепнул он ей в макушку, и его голос вибрировал прямо в её груди. — Всё хорошо.

Он погладил её по волосам, и по позвоночнику Мэллори пробежала судорога, словно от разряда шокера.

— Кажется, ты и правда моя самая преданная поклонница.

Она не стала отвечать, отпрянула и судорожно вытерла слезы. Ей было стыдно. Она поспешила к кухне и принялась шарить по ящикам в поисках сигарет.

Билл следил за её действиями с настороженностью: Мэллори достала что-то ещё помимо пачки сигарет, взяла ложку, и послышались звуки порошка, высыпаемого из пакетика.

— Все в порядке? — негромко произнес Билл, поднявшись и двинувшись в её сторону. — Что с тобой? — подошел к девушке, но аккуратно стоял рядом, следя за каждым её движением.

Она насыпала героин в ложку, дернулась в сторону Билла, и её рука задрожала. Несколько крупинок высыпалось на кухонный стол, и Мэллори подала удивлённый вдох. Билл наблюдал, с каким жалким видом она попыталась смахнуть пыль в раковину, пока вторая рука бессильно тряслась.

Билл осторожно накрыл её дрожащую ладонь своей. Метал ложки был холодным, но кожа Мэллори — еще холоднее, почти ледяной. Она вздрогнула, и в её глазах на миг промелькнуло что-то человеческое — испуг ребенка, пойманного за постыдным делом. Но Билл не отстранился. Напротив, он мягко, почти ласково сжал её пальцы. В этом жесте было что-то странное, извращенное. сейчас он был её проводником в бездну. Внутри него проснулось нечто темное, давно забытое — инстинкт артиста, привыкшего питаться чужой одержимостью.

— Давай я помогу, — прошептал он, и его голос в тишине кухни прозвучал как начало молитвы. — Тебя же трясет.

Девушка хлопнула глазами, и дала ложку Каулитцу. Он терпеливо держал её, дожидаясь, пока девушка добавит туда каплю воды из шприца и подогреет героиновый раствор зажигалкой.

Последующие действия девушки заставили голову Билла закружиться. Ему стало также плохо, как становится людям, когда они сдают кровь и смотрят на этот процесс. Мэллори с нажимом стянула предплечье жгутом, набрала жидкость в шприц и медленным движением ввела её в вену.

Видеть в ней не похитительницу, а преданную фанатку, чьи зрачки расширяются от одного его голоса, было для его истощенного эго чистейшим наркотиком. Этот её удушающий, религиозный восторг, который она раньше выплескивала на экран ноутбука, теперь медленно перетекал на него самого, живого и осязаемого.

Прекрасно, дремлюще, небесно — так выглядела Эйлер. Ее глаза широко открылись, направленные в потолок, а губы — изящные, бледно-амарантовые, вдыхали и выдыхали крупные порции воздуха. Девушка запрокинула голову, и волосы её рассыпались по спине открывая обзор на профиль и линию женской шеи.

Очень красиво.

Подумал Билл, и не смог притупить эту мысль.

Ее момент чистого, не разбавленного наслаждения продлился какое-то время, и все эти минуты Билл наблюдал за ней и за эмоциями на её лице. А когда кайф прошел, Мэллори судорожно закурила. Клубы дыма окутали её лицо.

— Почему сейчас? — прошептал Билл с едва уловимой ноткой интереса. — Тебе стало плохо из-за концерта? Мне казалось, ты была в восторге. Ты смотрела на меня так, словно я — все, что тебе нужно. Разве нет?

— Я хотела заполучить того Билла, что стоит там, на сцене, — разъясняла сдавленным голосом с поникшей головой, и её слова падали, как тяжелые камни. — Но его невозможно оттуда вытащить. Билл, которого я хотела, остался там. Сомневаюсь, что он существует вообще.

Билл обомлел. То, как она разделила его образ и его самого на две разные несовместимые фигуры, заставило внутреннюю гордость мгновенно увянуть и превратиться в пепел.

— А кто тогда я? — вырвалось у него.Мэллори накрыла глаза ладонью, выдыхая дым.

— Ты — обычный мальчик. И я, кажется, ошиблась... Ты — не он. Ты несчастный, потерянный, напуганный. Я сломала тебя, и это убило твою энергетику. Ту, что притянула меня в начале.

Слова Мэллори ударили его сильнее клинка. В этот момент Билл напрочь забыл о Томе, о Майлзе, о плане побега. Все его цели — выжить, спастись, подать сигнал — рассыпались в пыль. Его охватил первобытный, ледяной ужас: его «божество» развенчали.

Его назвали обычным.

Он сделал широкий шаг к ней, сокращая расстояние до минимума. Дым просочился из её губ и коснулся его лица. По щеке девушки одиноко плыла слеза, выводя Билла из себя.

— Не говори так, — его голос звенел от ярости, смешанной с отчаянным желанием доказать обратное. — Ты не можешь так говорить, Мэллори. Я — Билл Каулитц. Слышишь? Ничто не изменит этого. Не плачь.

Он взял её за плечи, почти встряхивая. В его глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь, которого она так жаждала. Он хотел, чтобы она снова смотрела на него, как на солнце. Он готов был стать кем-угодно — монстром, наркоманом, живой куклой — лишь бы вернуть себе титул её кумира.

В этот момент в дверь с оглушительным грохотом постучали.

Они оба подскочили. Мэллори, судорожно стирая остатки слез, бросилась в коридор, кутаясь в халат. Билл остался стоять посреди кухни, тяжело дыша. Майлз привез телефон. Сигнал Тому был уже близко. Но в голове Билла сейчас билась только одна мысль: «Я докажу тебе, что я — не обычный. Я заставлю тебя снова молиться на меня».

***

— Спасибо. Да, можешь подъехать позже. Созвонимся, — Мэллори говорила с Майлзом у входной двери, а Билл украдкой наблюдал за ними из зала. Его руки мелко дрожали, как и сигарета между пальцев. Она тлела и окружала Билла едкий мутным облаком.

Дверь закрылась, и мужчину Билл так и не увидел. Его вниманием завладел черный матовый пакет, в каких обычно носят алкоголь несовершеннолетние сорванцы, чтобы не быть пойманными. Мэллори держала пакет одной рукой, а второй копалась в содержимом. Она подошла к дивану и села на него, крутя в руках маленький неприметный телефончик «Nokia». Билл последовал ее примеру.

— И его не отследят? — Билл хотел прозвучать с исключительно бытовым интересом, но голос предательски скрипнул, отчаянно, будто парень озвучил неизбежное.

Мэллори медленно перевела на него допытливый, испепеляющий взгляд, который твердил: «Что ты имеешь в виду?».

Но сказала:

— Нет. Я не настолько глупа, если ты об этом.

В последующие минуты Билл держал язык за зубами, терпеливо ожидая, когда она вставит симку и активизирует телефон. В его голове крутились шестеренки, а мысли, как страницы бесконечного дневника, перелистывались со страницы на страницу. 

«Правда ли я хочу «успокоить» Тома? Или лучше дать ему знать, что я оказался в клетке у, мать его, фанатки?». За этой мыслью следовала страшная сцена воображения, где Мэллори перечитывает сообщение, видит подвох, смотрит на него волком, а затем — растерзывает, не оставляя на его костях ни одной ошметки плоти.

Но это был его шанс. Сейчас ему казалось, что бежать вовсе не нужно, что здесь ему вполне хорошо. Но он знал, что все же, это шанс. Редкий, тот, за который люди хватаются, чего бы им это не стоило. Билл, только попавший в этот дом, прикованный к цепям, напуганный, использованный, не позволил бы себе так глупо упустить эту возможность.

Их отношения с ней стали умиротвореннее, теплее, доверительнее, и это шло ему на руку. Пока женские пальцы шарили по кнопкам Нокии, Билл уже знал, что будет в его тексте.

— Можешь написать сам, — она протянула ему телефон. — Только не нажимай на кнопку отправления. Я сама.

Каулитц кивнул, стараясь скрыть тряску в побледневших руках. Компактная вещица оказалась в его ладони, и чат со знакомым номером брата уже был открыт. Оставалось написать так, чтобы не вызвать абсолютно никаких сомнений у девушки.

Мэллори смотрела, как медленно секундная стрелка на часах перешагивает от цифры к цифре. Предплечья чесались от нервов, хотелось вырвать телефон из рук Билла, проверить, удостоверится, что никаких SOS он не строчит. Но она покорно ждала, когда он закончит. Перевела взгляд на его сосредоточенное лицо, на ресницы, опущенные к экрану телефона. Ее живое искусство, сидящее рядом, за которое, как оказалось, очень трудно бороться.

Том, сукин сын

Если бы не Том, было бы куда легче

Она прокручивала в голове этот строгий, внимательный карий взгляд Каулитца старшего, изредка скрытый за стеклами темных солнцезащитных очков. Видела, как этот взгляд подозревает всех, как ненавидит всех после пропажи своего брата.  Видела, как подозревает её. Она знала, что Том уже давно вписал её в свои личные списки подозреваемых.

А затем вспомнила Билла, чьи руки безжалостно сдавливали собственное горло. Если она хочет, чтобы жил один близнец, значит и второго убивать нельзя.

— Вот. Можешь прочесть.

Билл вернул ее телефон, и она отключила иные мысли, чтобы внимательно изучить содержание сообщения. Немецкие слова заплясали перед её и без того рассеянным, красным взором глаз наркоманки, и она сморщилась, поняв, что в последние годы работала только с англоязычными документами и текстами.

«Том, братец, мне не нравится, как ты выглядишь в новостях. Что за вид? Прошу тебя, натяни свою глумливую улыбочку. Вопреки моему осуждению, она все же идет тебе.

Я слышал, как ты сказал мне «вернись». И я слышу тебя. Совсем скоро я вернусь, но мне так хорошо тут, понимаешь? Ты выглядишь так, словно я умер, Господи. Я попиваю кокосовые коктейли по утрам, смотря на рассвет над берегом, а ты что-то там себе придумал. Я люблю тебя, брат. И тоже скучаю. Я здесь словно принцесса в замке, прям как в том, что мы с тобой построили из палок в детстве. Помнишь те постройки в Лойтше? Так забавно. Мы ещё обязательно съездим в отпуск, только на этот раз вместе, обещаю.

Береги себя, прошу тебя. Билл.»

— Очень мило, — произнесла Мэллори, щуря глаза и ещё раз проходя по тексту. Она отметила про себя, что Билл справился превосходно. Сообщение звучало буднично и позитивно, и она была удивлена, откуда вообще позитив такого масштаба в головке у Билла в такое время. — Как ты сумел подобрать слова? Поразительно.

— Мысли о Томе дарят мне надежду  — пожал он плечами. Она внимательно вгляделась в его лицо, но не нашла никаких следов вранья или волнения.

«Отправить», — нажала Мэллори, искренне веря, что действие это не повлечет за собой никаких плачевных последствий.

Обратного пути нет. В её голове пролег необратимый маршрут по электроволнам к тому ужасному, реальному миру, от которого она так хотела уберечь Билла. Она рывком сняла с телефона заднюю крышку, и та сломалась с характерным пластиковым хрустом. Её ноготь в спешке подцепил маленькую сим-карту, а второй рукой достала из кармана халата зажигалку. Танцующий и дрожащий огонек притянулся к маленькому кусочку пластика, плавя его по бокам. Запахло паленой химией. Огонь неприятно жёг ей пальцы, но она терпеливо держала зажигалку, пока от сим-карты не остался расплавленный пузырящийся черный кусочек.

Билл смотрел на эту сцену, как на изощренный, жестокий ритуал. Ритуал, в котором Мэллори буквально заставляет гореть любые контакты, любую связь Билла с своим прошлым.

— Все, — сказала Эйлер, и парень заметил, как сбилось её дыхание. Она вскочила и поспешила к раковине, чтобы залить симку водой, окончательно убивая остатки её жизни. Утопляя. Она вернулась на диван и устало осела на него, смотря на Билла. — Я выполнила твою просьбу. Ничего не хочешь мне сказать?

— Спасибо, — машинально ответил парень. — Спасибо тебе, Мэллори.

Оставалось ждать любого знака, любого намека на то, что до Тома дошло его сообщение.