***

Качался старый дом, в хорал слагая скрипы,и нас, как отпевал, отскрипывал хорал.Он чуял, дом-скрипун, что медленно и скрытнов нем умирала ты, и я в нем умирал.

«Постойте умирать!»— звучало в ржанье с луга,в протяжном вое псов и сосенной волшбе,но умирали мы навеки друг для друга,а это все равно что умирать вообще.

А как хотелось жить! По соснам дятел чокал,и бегал еж ручной в усадебных грибах,и ночь плыла, как пес, косматый, мокрый, черный,кувшинкою речной держа звезду в зубах.

Дышала мгла в окно малиною сырою,а за моей спиной — все видела спина!—с платоновскою Фро, как с найденной сестрою,измученная мной, любимая спала.

Я думал о тупом несовершенстве браков,о подлости всех нас – предателей, врунов:ведь я тебя любил, как сорок тысяч братьев,и я тебя губил, как столько же врагов.

Да, стала ты другой. Твой злой прищур нещаден,насмешки над людьми горьки и солоны.Но кто же, как не мы, любимых превращаетв таких, каких любить уже не в силах мы?

Какая же цена ораторскому жару,когда, расшвырян вдрызг по сценам и клише,хотел я счастье дать всему земному шару,а дать его не смог — одной живой душе?!

Да, умирали мы, но что-то мне мешалоуверовать в твое, в мое небытие.Любовь еще была. Любовь еще дышалана зеркальце в руках у слабых уст ее.

Качался старый дом, скрипел среди крапивыи выдержку свою нам предлагал взаймы.В нем умирали мы, но были еще живы.Еще любили мы, и, значит, были мы.

Когда-нибудь потом (не дай мне бог, не дай мне!),когда я разлюблю, когда и впрямь умру,то будет плоть моя, ехидничая втайне,«Ты жив!» мне по ночам нашептывать в жару.

Но в суете страстей, печально поздний умник,внезапно я пойму, что голос плоти лжив,и так себе скажу: «Я разлюбил. Я умер.Когда-то я любил. Когда-то я был жив».