7

Выступление Рюмин назначил на два часа ночи, и с какого бы направленияон ни подводил роту к невидимому селению и сколько бы там ни было немцев,они все до одного обрекались на смерть, потому что предоставить им плен вэтих условиях курсанты не могли. Все, что роте предстояло сделать в темноте,Рюмин не только последовательно знал, но и видел в том обостренно резкомлуче света, который центрировался в его уме предельным напряжением воли ирассудка. Он был уже до конца убежден, что избрал единственно правильноерешение -- стремительным броском вперед. Курсанты не должны знать обокружении, потому что идти с этим назад значило просто спасаться, заранееустрашась. Нет. Только вперед, на разгром спящего врага, а потом уже навыход к своим. Но почти безотчетно Рюмин не хотел сейчас думать о грядущем дне и освоих действиях в нем. Всякий раз, когда только он мысленно встречался срассветом, сердце просило смутное и несбыточное -- дня не нужно было; вместонего могла бы сразу наступить новая ночь... Взводы покинули окопы в урочное время и сошлись и построились в поле зарвом. Тут немного метелило и было яснее направление ветра -- он дул свостока. Рюмин пошел перед строем, зачем-то высоко и вкрадчиво, как наминной полосе, поднимая ноги, и в напряженном безмолвии курсантыпо-ефрейторски выкидывали перед ним винтовки с голубыми кинжальными штыкамии сами почему-то дышали учащенно и шумно. Рюмин будто впервые увидел своюроту, и судьба каждого курсанта -- своя тоже -- вдруг предстала перед нимсредоточием всего, чем может окончиться война для Родины: смертью илипобедой. Он вполголоса повторил боевой приказ и задачу роте, и кто-то изкурсантов, забывшись, громко сказал: -- Мы им покажем, на чем свинья хвост носит! Рота двинулась вперед, и рядом с большим, тревожным и грозным в мозгуРюмина цепко засела ненужная, до обиды ничтожная и назойливая, как комар,мысль: "А на чем она его носит? На чем?.. " Занятое немцами соло рота обошла с юга и в половине четвертогоостановилась в низине, поросшей кустами краснотала. Рюмин приказалчетвертому взводу выдвинуться к опушке леса в северной части села и, занявтам оборону, произвести в четыре десять пять залпов по дворам и хатамбронебойно-зажигательными патронами. Тогда остальные взводы, подтянувшись кселу с тыла, бросаются в атаку. Четвертый взвод остается на месте и в упоррасстреливает отступающих к лесу голых фашистов. Рюмин так и сказал --голых, и Алексей на мгновение увидел перед собой озаренное красным огнемполе и молчаливо бегущих куда-то донага раздетых людей. Он пошел впередивзвода тем самым шагом, каким Рюмин обходил роту перед ее выступлением --как на минной полосе, и курсанты тоже пошли так, и неглубокий снег,перемешанный с землей и пыреем, буграми налипал к подошвам сапог, иприходилось отколупывать его штыками. Лес завиделся издалека -- темная кромка его обрисовывалась вбелесовато-мутной мгле как провал земли, и уже издали к пресному запахуснега стал примешиваться горьковато-крутой настой дубовой коры. Вокостеневшем безмолвии нельзя было отделаться от щемящего чувствазаброшенности. Алексей то пристально всматривался в троих разведчиков,шедших недалеко впереди с осторожной непреклонностью слепых людей, готовыхкаждую секунду натолкнуться на преграду, то оглядывался назад и, благодарныйкому-то за то, что он не один тут, видел рассредоточенный строй курсантов,далеко выкинувших перед собой винтовки и пригнувшихся, как под напоромвстречной бури. Но лес был пуст, таинствен и звучен, как старинный собор, и от егоюжной опушки до села оказалось не больше трехсот метров. Взвод залег плотнойцепью, и сразу летуче запахло бензином -. у кого-то пролилась бутылка.Алексей лежал в середине цепи, ощущая животом колкие комочки двух "лимонок"в карманах шинели. Стрелки его наручных часов, казалось, навсегдаостановились на цифрах 12 и 4. Село виделось смутно. Оно скорее угадывалось,придавленное к земле оцепенелой тишиной. Когда длинная стрелка часов сползлас единицы, Алексей воркующим тенором -- волновался -- сказал: "Внимание!" --и медленно стал поднимать пистолет вверх. Он до тех пор вытягивал руку, покане заломило плечо. Указательный палец окоченел на спусковом крючке. Недоверив ему, Алексей подкрепил его средним, и контрольный выстрел сорвалсяровно за минуту раньше времени... Этот первый залп получился удивительно стройным, как падение единоготела, и сразу же в разных местах села в небо взметнулись лунно-дымные стеблиракет, и было видно, как стремительно понеслись куда-то вбок и вкось пегиекрыши построек. Остальным залпам не хватило слаженности -- они хлестали селоударами как бы с продолговатым потягом, и Алексей не знал, это ли нужнокапитану Рюмину. После пятого залпа какую-то долю минуты во взводе стояла трудная тишиназатаенного ожидания и все вокруг казалось угрожающе непрочным, опасным изыбким. Курсанты начали зачем-то привставать на четвереньки, и только тогдак лесу прикатился поспешно-согласный крик атакующих взводов, будто онитроекратно поздоровались в селе с кем-то. Крик тут же слился с разломнымтреском выстрелов и взрывами гранат. При очередной вспышке серии ракетАлексей хищно окинул взглядом поляну. Она была голубой и пустынной, и онобещающим и виноватым голосом прокричал своему взводу: -- Сейчас побегут! Сейчас мы их!.. Бой в селе нарастал с каждой минутой. К размеренным выстреламкурсантских самозарядок все чаще и чаще начали примешиваться слитные треличужих автоматов. Этот звук, рождавшийся и погасавший с какой-то подавлявшейволю машинной торопливостью, был в то же время игрушечно легок и ладен. Внем не чувствовалось никакого усилия солдата. Он был как издевательскаяпотеха над тем, кто лежит с немой винтовкой и слышит это со стороны. Когда в северной части села гулко и звонисто заработаликрупнокалиберные пулеметы и там же неожиданно бурно вспыхнуло высокое пламяпожара и завыли моторы, Алексей вскочил на ноги и воркующим теноромскомандовал атаку... Горел сарай. Поляну заливал красный мигающий свет. Былинки бурьянаотбрасывали на снег толстые дрожащие тени, и курсанты, боясь споткнуться оних, неслись смешными прыжками, и кто-то от самого леса самозабвенно ругалсянеслыханно сложным матом, поминая стужу, бурю, святого апостола и селезенку.Оказывается, подбегать к невидимому врагу и молчать -- невозможно, ичетвертый взвод закричал, но не "ура" и не "за Сталина", а просто заоралбессловесно и жутко, как только достиг околицы села. Взвод вонзился в село, как вилы в копну сена, и с этого момента Алексейутратил всяческую власть над курсантами. Не зная еще, что слепым ночным боемуправляет инстинкт дерущихся, а не командиры, очутившись в узком дворе,заставленном двумя ревущими грузовиками, он с тем же чувством, котороевладело им вчера при расстреле броневиков, выпалил по одному разу в каждый инеизвестно кому приказал истошным голосом: -- Бутылками их! Бутылками! Тогда же он услыхал рядом с собой, за кучей хвороста,испуганно-недоуменный крик: -- Отдай, проститутка! Кому говорю! Как в детстве камень с обрыва Устиньина лога, Алексей с силой швырнул вгрузовики "лимонку" и прыгнул за кучу хвороста. Он не услыхал взрывагранаты, потому что все вокруг грохотало и обваливалось и потому что из-захвороста к нему задом пятился кто-то из курсантов, ведя на винтовке, как напривязи, озаренного отсветом пожара немца в длинном резиновом плаще и савтоматом на шее. Клонясь вперед, тот обеими руками намертво вцепился вствол СВТ, а штык по самую рукоятку сидел в его животе, и курсант сноваиспуганно прокричал: "Отдай!" -- и рванул винтовку. В нелепом скачке немецупал на колени и, рывком насаживаясь на полуобнажившийся рубиново-светящийсяштык, запрокинул голову в каком-то исступленно-страстном заклятье. -- Lassen sie es doch, Herr Offizir. Um Gottes willen! (Оставьте,господин офицер. Ради бога!) Ни на каком суде, никому и никогда Алексей не посмел бы признаться втом коротком и остро-пронзительном взрыве ярости и отвращения, которое ониспытал к курсанту, разгадав чем-то тайным в себе темный смысл фразыповерженного немца. -- Стреляй скорей в него! Ну?! -- стонуще крикнул он, и разом с глухимзахлебным выстрелом ему явственно послышался противный мягкий звук, похожийна удар палкой по влажной земле. Горело уже в разных концах села, и было светло как днем. Одуревшие отстраха немцы страшились каждого затемненного закоулка и бежали на светпожаров, как бегают зайцы на освещенную фарами роковую для себя дорогу. Онисловно никогда не знали или же напрочно забыли о неизъяснимом превосходствесвоих игрушечно-великолепных автоматов над русской "новейшей" винтовкой и,судорожно прижимая их к животам, ошалело били куда попало. Эти чужиепулеметно-автоматные очереди вселенской веской силой каждый раз давилиАлексея к земле, и ярой радостью -- "Меня не убьют! Не убьют!" -- хлесталиего тело рассыпчато-колкие и гремуче-тугие взрывы курсантских "лимонок" ипротивотанковых гранат. Он все еще пытался командовать или хотя бы собратьвокруг себя несколько человек, но его никто не слушал: взводы перемешались,все что-то кричали, прыгали через плетни и изгороди, стреляли, падали иснова вставали. Он тоже бежал, стрелял, падал и поднимался, и каждая секундавремени разрасталась для него в огромный период, вслед за которым вот-вотдолжно наступить что-то небывало страшное и таинственное, непосильное разумучеловека. Он уже не кричал, а выл, и единственное, чего хотел, -- это видетькапитана Рюмина, чтобы быть с ним рядом. Ни тогда, ни позже Алексей не мог понять, почему сапог желтый,короткий, с широким раструбом голенища стоял? Не лежал, не просто валялся, астоял посередине двора? Сахарно-бело и невинно-жутко из него высовываласьтонкая, с округлой конечностью кость. Он не разглядывал это, а лишьскользнул по сапогу краем глаз и понял все, кроме самого главного для него вту минуту -- почему сапог стоит?! Он побежал на улицу мимо амбара и длинного крытого грузовика, похожегона автобус. Грузовик неохотно разгорался в клубах черного грузного дыма, иоттуда, как из густых зарослей, навстречу Алексею выпрыгнул немец врасстегнутом мундире. Наклонившись к земле, он оглядывался на улицу, когдаАлексей выстрелил. Немец ударился головой в живот Алексея, клекотно охнул, иего автомат зарокотал где-то у них в ногах. Алексей ощутил, как его частымии несильными рывками потянуло книзу за полы шинели. Он приник к немцу,обхватив его руками за узкие костлявые плечи. Он знал многие приемырукопашной борьбы, которым обучали его в училище, но ни об одном из нихсейчас не вспомнил. Перехваченный руками пистолет плашмя прилегал к спиненемца, и стрелять Алексей не мог -- для этого нужно было разжать руки. Немецтоже не стрелял больше и не пробовал освободиться. Он как-то доверчиво сники отяжелел и вдруг замычал и почти переломился в талии. Терпкий уксусныйзапах рвоты волной ударил Алексею в лицо. Догадавшись, что немец смертельноранен им, Алексей разжал руки и отпрянул в сторону. Немец не упал, а как-тоохоче рухнул бесформенной серой кучкой, упрятав под себя ноги. Пятясь отнего, Алексей бессознательно откинул полу шинели, чтобы увидеть зачем-тосвои ноги. Пола шинели была тяжелой и мокрой. Что-то белесовато-розовое ижидкое налипло к голенищам и носкам сапог. "Это он... облевал", -- состыдом, обидой и гадливостью подумал Алексей. Внутренности его свились вклубок и больно подкатились к горлу, и он кинулся за амбар и притулился таму плетня в узком закоулке, заваленном вязанками картофельной ботвы... Его рвало долго и мучительно. В промежутках приступов он все чаще иявственней различал голоса своих, -- бой затихал. Обессиленный, смятыйхолодной внутренней дрожью, Алексей наконец встал и, шатаясь, пошел кубитому им немцу. "Я только посмотрю... Загляну в лицо, -- и все. Кто он?Какой?" Немец лежал в прежней позе -- без ног, лицом вниз. Задравшийся мундироголял на его спине серую рубаху и темные шлейки подтяжек, высоко натянувшиештаны на плоский худой зад. Несколько секунд Алексей изумленно смотрелтолько на подтяжки: они пугающе "по-живому" прилегали к спине мертвеца.Издали, перегнувшись, Алексей стволом пистолета осторожно прикрыл их подоломмундира и пьяной рысцой побежал со двора. По улице, в свете пожара, четверокурсантов бегом гнали куда-то пятерых пленных, и те бежали старательно ипослушно, тесной кучей, а курсанты каким-то лихо-стремительным подхватомдержали перед собой немецкие автоматы, и кто-то один выкрикивал командно ине в шутку: -- Айн-цвай! Айн-цвай! Алексей пропустил пленных, пытаясь заглянуть в лицо каждому, и,пристроясь к курсантам, спросил на бегу у того, что отсчитывал шаг: -- Куда вы их? -- В распоряжение лейтенанта Гуляева, товарищ лейтенант! -- строгоответил курсант и властно повысил голос: -- Айн-цвай! Айн-цвай! Невольно ладя шаг под эту команду, Алексей побежал сзади курсантов, тои дело поворачивая голову влево и вправо, -- у плетней и заборов лежализнакомые серые бугорки. Курсанты повернули пленных в широкий, огороженныйжелезной решеткой сад. Там у ворот стояла на попа длинная узкая бочка вподтеках мазута, и над ней ревел и бился плотный столб красно-черного огня идыма. Несколько курсантов и Гуляев держались в сторонке, направив на бочкунемецкие автоматы, и у Гуляева на левом боку блестела лакированная кобурапарабеллума. -- Ну, Лешк! -- закричал Гуляев, увидев Алексея. -- В пух разнесли!Понимаешь? Вдрызг! Видал?! Он не мог говорить, упоенный буйной радостью первой победы, и, вскинувавтомат, выпустил в небо длинную очередь. И тут же он взглянул на пленных,но искоса, скользяще, и совсем другим голосом -- невнятно, сквозь сжатыезубы -- сказал окружавшим его курсантам: -- Туда! Пленных окружили и повели в глубину сада, а Гуляев с прежним счастьемсказал Алексею: -- В пух, понимаешь? Расположились тут, сволочи, как дома. В однихкальсонах спят... Видал? Вконец охамели... Ожидающе вглядываясь в сад, суетясь и пряча от Гуляева полу своейшинели, Алексей спросил, где капитан. -- В том конце, возле школы, -- сказал Гуляев. -- Там сейчас мины иразное барахло взорвут. В твоем взводе большие потери? У меня всего лишьпятеро... Алексей не ответил и побежал из сада, и все время в его мозгу звонистоотсчитывалось "айн-цвай, айн-цвай", и он выбрасывал и ставил ноги под этукоманду. Он испытал внезапную горячую и торопливую радость, когда увиделРюмина. ... Рота вступила в "свой" лес только в седьмом часу, и к темпятнадцати, которых несли на плащ-палатках, сразу же прибавилось еще двоераненых, -- спасаясь, несколько немцев проникли сюда. Чужим приемом --рукоятки в животы -- курсанты подняли в лесу разноцветную пулевую пургу. Тутуже били ради любопытства и озорства, подчиняясь чувству восхищенногоудивления и негодования -- "как из мешка!". Плотность огня трофейныхавтоматов и в самом деле была поразительной: они, как пилой, срезали молодыедеревья, и на то, чтобы расчистить себе путь, курсантам понадобилось немноговремени. Как только утихла стрельба, раненые один за другим снова началистонать и просить пить, и с какой-то своевольной властностью курсантыприказывали им потерпеть. -- Ну чего развели пуду? К утру доставим в госпиталь, а через неделюбудете с орденами и кубиками! -- Это точно! Там их не меньше батальона сыграло... -- Одних автобусов штук сорок было!.. -- Да шесть броневиков... Рота двигалась медленно. Потери немцев росли по мере отдалениякурсантов от села, и каждый знал, что он умалил там и к чему прибавил. Этонужно было не им, здоровым и живым, а семнадцати раненым и тем ещеодиннадцати, что навсегда остались в горящем селе, кому уже никогда непридется носить ни кубарей на петлицах, ни орденов на груди...