20. «Начало вновь?»

Он не хотел открывать глаза.

Будто тьма могла защитить. Будто в ней не было боли. Не было её взгляда, холодного, спокойного, совсем не гневного — от этого ещё страшнее. Не было того короткого «Как вам нравится быть любовниками?», которое сорвалось с его языка, как ржавое лезвие. И не было тишины, которая последовала. Самой жуткой, убийственной тишины.

Но утро не прощает слабых. Оно рвёт на части, вырывая из забвения. Солнечные лучи пробивались сквозь полуприкрытые шторы, будто насмехаясь: «Вставай, чемпион. Вставай, отец. Вставай, муж». А он? Он не чувствовал себя ни первым, ни вторым, ни третьим. Только виноватым.

Пальцы нащупали холодный матрас рядом. Одеяло было сбито в ком, подушка смята. Её не было.И в этой пустоте его сердце, и без того сжатое тревогой, будто провалилось ещё ниже.

Он медленно сел на кровати, будто каждое движение обжигало.Прошёл по коридору босиком, следя за звуками — если бы они были. Но дом был на удивление тих. Не слышно мультиков, шагов, разговоров.

Открытая дверь в комнату Феликса.Он стоял в проёме.

Кэйтрин лежала на узкой кровати рядом с сыном. Повернута спиной к нему. Волосы растрепаны, одеяло натянуто почти до плеч. Она будто вросла в это место — не телом, но болью. Она была там, где ему не было места.

— Кэйт... — прошептал он. Голос дрогнул. Слабый, почти детский.

Она не шевельнулась. Не издала ни звука. Даже дыхание стало тихим, как будто она и правда спала. Или делала вид.

— Поговори со мной, — ещё тише. — Я не спал всю ночь. Я лежал и слушал, как ты плачешь. И я ничего не сделал.

Он подошёл ближе. Сел на край кровати. Не дотрагиваясь. Она всё так же молчала. Феликс спал, посапывая, сжав кулачки под щёкой.

— Я… Я не знаю, что со мной происходит. Я будто застрял где-то в том прошлом, где ты ждала меня, каждый день, и каждую минуту. Где я был героем, футболистом, мужчиной, который спасёт вас двоих. А проснулся — и понял, что ты не ждала. Ты жила. Ты училась быть без меня. Эктор... он просто был рядом.

Он тяжело вздохнул, сжав колени руками.

— А я… я начал бороться не за тебя. А с тобой. Пытался доказать себе, что ты моя. И в этой борьбе потерял тебя.

Кэйтрин медленно повернулась. У неё были красные глаза. Лицо бледное, но уже не злое. Усталое.

— Ты всё ещё думаешь, что Эктор важнее? — спросила она спокойно, без обвинения.Он молча покачал головой.

— Я думаю, что я испугался. До паники. До безумия. Я видел, как ты на него смотришь, как улыбаешься. А потом понял — ты так давно не смотрела на меня.

Она опустила глаза.

— А ты знаешь, почему? Потому что ты с каждым днём был всё дальше. Даже после того, как проснулся. Ты был рядом, но ты не был с нами. Понимаешь?

Он кивнул. Он понимал. Её голос резал острее любого крика. Потому что в нём не было гнева — только боль и усталость.

— Я не изменила тебе, Ламин. Ни разу. Ни мысленно, ни физически. Но ты уже наказал меня за это. За то, чего не было.

Он закрыл лицо руками. Ему хотелось исчезнуть. Быть кем-то другим. Лучше. Моложе. Мягче.

— Прости. Не за подозрения. За то, что не видел тебя. Что не чувствовал твоей боли. Что не спрашивал, как тебе было всё это время.

Она немного приблизилась. Не прикасаясь. Только глядя.

— Мне было страшно, — сказала она. — Каждый день. Страшно потерять тебя. Страшно, что ты не проснёшься. Страшно, что если проснёшься — ты станешь другим. Жестче. Холоднее. И когда ты вернулся — я снова боялась. Потому что ты ушёл — внутри себя.

Он медленно опустился на пол перед её кроватью. Встал на колени. Положил руки на край матраса.

— Я хочу быть с тобой. Не с тенью тебя. Не с воспоминанием. А с тобой настоящей. Пусть ты изменилась. Пусть мы оба другие. Я готов узнать тебя заново. И пусть мне придётся каждый день доказывать, что я достоин — я буду.

Она не ответила. Только протянула руку и коснулась его лица. Легко, почти невесомо.Он приложил её ладонь к щеке. Закрыл глаза.

— Только не делай это ради Феликса, — сказала она. — И не ради того, что было. Делай ради себя. Ради меня. Ради нас. Если мы ещё можем быть «нами».

Он открыл глаза.— Мы можем. Если ты дашь мне шанс.

Она чуть улыбнулась. Едва-едва. И этого было достаточно, чтобы впервые за много дней в нём вспыхнула надежда.

И это не было прощением. Не было финалом. Это было началом. Новым. Сложным. Но живым.

Сон... Сон.... Спать...