Часть 23

В раздевалке стоял гулкий звон от брошенной на лавку металлической защёлки от рюкзака. Ран, уже в черной свободной футболке и джинсах, на ходу зашнуровывал кеды одной рукой, в то время как другая лихорадочно листала приложение такси на телефоне.

«Вызов принят. Ожидайте машину у Северных ворот через 7 минут».

Семь минут. Словно целая вечность. Он вскинул рюкзак на плечо и рванул к выходу, его шаги шумно отдавались по пустому бетонному коридору, пахнущему хлоркой и потом. Он уже почти выбежал в прохладный вечерний воздух, когда сзади, эхом разнеслись два голоса:

— Ран! Погоди!

Он резко обернулся. По коридору к нему бежали, запыхавшись, Риндо и Майки. Риндо был ещё в спортивной форме, лишь накинув поверх толстовку, а Майки, казалось, успел переодеться ещё быстрее — в его тёмной одежде с капюшоном, натянутым на голову, было что-то стремительное и готовое к движению.

— Куда собрался в одиночку? — выдохнул Риндо, поравнявшись с ним.

— На концерт. Вы же слышали, — бросил Ран, но в его голосе уже не было прежней резкости.

Майки молча подошёл и ткнул пальцем в экран телефона Рана, где мигал значок такси. Затем достал свой телефон, отменил вызов одним движением и показал свой экран. На нём был заказан не седан, а вместительный минивэн.

— Мы с тобой, — спокойно сказал Майки, его низкий голос не оставлял места для споров.

Риндо хмыкнул, поправляя спортивную сумку на плече.

— Без нас ты точно или заблудишься, или вляпаешься в потасовку.

Ран смотрел на них — на младшего брата, с твёрдым взглядом, и на члена своей команды, чья молчаливая поддержка всегда была надёжнее любых клятв. Уголки его губ дрогнули, а затем расплылись в той самой, редкой, но искренней улыбке, которую видели немногие.

— Спасибо, придурки, — хмыкнул он.

В этот момент на телефоне Сано вспыхнуло новое оповещение:

«Ваш транспорт: чёрный минивэн, номер 254. Прибыл к точке подачи ».

— Точно, — кивнул Майки, уже направляясь к выходу. — Поехали уже. А то, арену на уши поставят без нас.

Трое парней высыпали на улицу, где их уже ждала машина. Вечерний воздух был прохладен, но внутри Рана горел огонь — уже не только от желания успеть, но и от тёплой уверенности: он мчался не в одиночку. Он мчался туда, где его ждали, вместе с ребятами.

***

Трибуны «Токио Доума» были чёрной, бурлящей массой, пронизанной тысячами мерцающих огоньков. Гул толпы был низким, мощным, почти звериным. И вдруг — его не стало.

Резкая, абсолютная, оглушительная тишина обрушилась на арену.

Свет погас полностью. На гигантских экранах лишь слабо мерцал логотип «Поднебесья». Тишина длилась так долго, что начала давить на барабанные перепонки.

И тогда, в кромешной тьме, прозвучала одна-единственная нота. Чистая, высокая, печальная.

Медленно, будто из небытия, на сцене проявился луч света. Он упал на глянцевое концертное фортепиано, стоящее в самом центре. А за ним, сгорбившись над клавишами, сидел парень.

Изана.

Он был без своей кожаной брони, в простой чёрной рубашке с закатанными рукавами. Его пальцы, обычно сжимавшие гриф гитары, теперь мягко и уверенно касались клавиш. Музыка лилась оттуда — нежная, меланхоличная, завораживающе тягучая. Это была музыка, полная тоски и какой-то смиренной красоты, которая заставила пятидесятитысячную толпу затаить дыхание. Это было очень неожиданно для рок-концерта.

Юми на площадке у сцены забыла дышать. Она видела только его профиль, освещённый единственным лучом, и слышала эту хрупкую, ускользающую красоту.

И тогда, как прилив, нахлынула волна звука.

Сначала — один глубокий, вибрирующий звук бас-гитары Какучё. Он вошёл в мелодию не грубо, а как тень, как фундамент. Затем — тихий, но чёткий щёлкающий звук хай-хэта от Санзу, отсчитывающий тихий ритм. И, наконец, один протяжный, пронзительный звук электрогитары Мочи. Он не перебил фортепиано, а обвился вокруг него, как дым вокруг пламени.

Музыка набухала, становилась плотнее, но Изана продолжал играть на фортепиано, оставаясь центром этого зарождающегося шторма. И вот, в кульминационный момент, когда звуковая волна уже готова была разбиться, его пальцы оторвались от клавиш.

Тишина длилась ровно два такта. Только тихий гул баса и шелест тарелок.

Изана поднялся. Он медленно, не спеша, прошёл через сцену к микрофону на самом её краю, у самой пропасти, отделявшей его от моря людей. Он взял микрофон в руки, опустил голову.

И запел.

Его голос был нежным. Тонким, почти шёпотом, который, однако, усилительная аппаратура донесла до самого дальнего ряда. Это был голос, которого от него никто не ждал — без хрипоты, без надрыва. Чистый, уязвимый и полный какой-то твёрдой, внутренней веры.

— «Я подумывал о том, чтобы выбрать легкий путь…» — пропел он, и слова, простые и ясные, повисли в воздухе. «Использован, избит, подавлен, но это заманчиво.»

Это была не песня об отчаянии. Это была песня о решении. О силе, которая рождается не из злости, а из тихого, непоколебимого «хватит». Музыка под его голосом тихо пульсировала — бас, как биение сердца, гитара, как нерв, барабаны, как отсчёт шагов.

— «Имея силы, я могу сделать это…» — его голос чуть окреп, в нём появились стальные нотки, но он всё ещё оставался пронзительно чистым. «Это не просто слова, я докажу это,

Я докажу это…»

И тогда, на последней строчке, казалось, что обещание вот-вот растает в тишине…

…Санзу обрушил всю мощь своей установки. Удар по барабанам прозвучал как гром среди ясного неба, а бэк-вокал добавлял шарма в виде яростных вспышек.

Свет взорвался, залив сцену слепящим, золотистым сиянием, будто само солнце разорвалось за кулисами.

Гитара Мочи взмыла ввысь не с визгом ярости, а с триумфальным, ликующим криком. Бас Какучё превратился в могучую, несущую волну.

А Изана откинул голову назад, и его голос преобразился. Он не сорвался в хриплый рёв, а взлетел. Стал мощным, уверенным, звонким. Он уже не пел о силе — он сам ею стал. Он пел о восхождении, о победе, о мире, который теперь лежит у его ног не как покорённый враг, а как заслуженная награда.

— «Теперь на вершине мира» — пророкотал его голос, смешавшись с рёвом гитар и грохотом барабанов, и это был не крик вызова, а торжественное, неоспоримое заявление.

Это был взрыв света и звука, начавшийся не с атаки, а с обнажения мечты. И эта мечта, хрупкая и тихая в начале, в конце обрела такую мощь, что снесла бы любые стены. Юми чувствовала, как её собственное сердце бьётся в унисон с этим ритмом, с этой верой. И в этом огненном вихре торжества она знала — если где-то в этой вселенной существует справедливость, то он уже мчится сюда, чтобы разделить этот момент. Чтобы встать рядом на этой самой вершине. Именно в этот момент, когда последние аккорды триумфальной песни ещё дрожали в воздухе, а зал содрогался от оваций, боковая дверь у сцены распахнулась.

Из служебного входа, словно дирижёр, выводящий на бис главных солистов, вышла Наоми. Её глаза блестели от азарта, а рука делала резкий, приглашающий жест: «Вперёд!»

И вошли они.

Ран шагнул первым, вынырнув из темноты коридора прямо в эпицентр светового шквала и звуковой волны. Его взгляд, острый и ищущий, пронзил полусумрак фан-зоны и мгновенно нашёл её. Юми. Она стояла у ограждения, её лицо было обращено к сцене, но в позе читалось напряжение ожидания.

Их взгляды встретились.

Весь грохот гитар, рёв толпы, пульсация света — всё это на секунду схлопнулось, затихло, превратилось в фон. В мире остались только его фиолетовые глаза, полные усталости, долгого ожидания и безумного облегчения, и её зелёные — широко распахнутые, наполненные сбывшейся надеждой. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло горло не от жажды, а от чего-то большего.

Рядом с ним Риндо уже проскользнул вперёд, не теряя ни секунды. Он уверенно подошёл к Момо, которая, увидев его, расплылась в сияющей улыбке, и крепко обнял её за плечи, притянув к себе. Рика и Рэйден, стоявшие рядом, лишь обменялись понимающими взглядами — их круг сомкнулся.

— Иди, давай, бегом, недоумок! — Наоми, не терпящей промедления, подтолкнула Рана в спину, заставляя его сделать последние шаги.

Он не заставил себя ждать. Через мгновение парень был рядом. Не сзади, не где-то в стороне. Ровно там, где и должна была быть его рука — на её талии, а его тело — тёплым и прочным щитом за её спиной. Он прижался губами к её виску, и это было больше, чем поцелуй. Это было слово «Я здесь», произнесённое на языке, понятном только им двоим.

Наоми, довольная, как генерал после удачной вылазки, прошла следом, встала рядом с ними и уперла руки в бока, глядя на сцену. В этот момент Изана, отдышавшись после песни, подошёл к краю рампы. Он вытер лоб, и его ухмылка в свете софитов была ослепительной.

— Ну что, Токио! — его хриплый голос прокатился над затихающим залом. — Как настроение?

Толпа ответила оглушительным рёвом.

— Отлично! — Изана поднял кулак вверх. — Это только начало! А знаете, что даёт больше всего сил? Когда за твоей спиной стоит своя банда! Когда знаешь, что они с тобой, даже если их не видно в свете софитов!

Его взгляд, будто чувствуя их присутствие, скользнул в сторону их площадки. И на долю секунды его глаза встретились с глазами Рана, Риндо, Майки. И в них промелькнуло то самое, неподдельное, братское понимание. «Спасибо, что пришли».

Юми откинула голову назад, касаясь затылком груди Рана. Она больше не слушала слова. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его сердцебиение у себя за спиной, его руку, крепко держащую её. И грохот музыки, и свет, и ликование тысяч людей — всё это было теперь их общим фоном. Их общей вершиной, на которую они взошли вместе, каждый своей трудной дорогой, чтобы встретиться здесь и сейчас.

Они стояли так — сплетённые, как корни одного дерева, — пока Изана общался с толпой, пока «Поднебесье» взрывало арену одной за другой своими самыми жёсткими, самыми личными песнями. Ран не отпускал Юми ни на секунду. Его рука то лежала на её талии, то переплеталась с её пальцами, будто он проверял, всё ещё ли она здесь, реальна ли?

Он наклонился к её уху, его губы почти касались мочки, и зашёптал сквозь грохот музыки:

— Прости, что заставил ждать.

Юми обернулась, её губы оказались в сантиметре от его. Она не стала кричать в ответ, просто покачала головой и улыбнулась — улыбкой, которая говорила: «Главное, что ты здесь».

На сцене Изана, разгорячённый и сияющий, объявил последнюю песню перед уходом.

— Песня называется — «Потерять тебя». Её я написал давно. И посвятил, девушке которую любил, и люблю до сих пор. Наоми, детка.

Зал не заверещал. Он взревел.

Это был не просто возглас — это был единый, оглушительный гул удивления, восхищения и дикого любопытства. Тысячи голов повернулись, пытаясь разглядеть ту самую девушку. Свет софитов нервно забегал по толпе, ища её.

А Наоми… Наоми застыла у ограждения, будто её ударили током. Всё её самообладание, вся её дерзкая уверенность испарились в одно мгновение. Щёки залила алая краска, от кончиков ушей до шеи. Она широко раскрыла серые глаза, в которых смешались полнейшее недоумение, паника и что-то нежное, ранимое, что она всегда тщательно прятала. Она инстинктивно сделала шаг назад, как бы желая провалиться сквозь землю, но Рэйден мягко положил руку ей на спину, не давая отступить.

— Песня, — перекрикивая рёв зала, продолжал Изана, и в его голосе снова появилась знакомая дерзкая нотка, — неоднозначная. Она её, кстати… — он смотрит прямо на её горящее лицо, и его ухмылка становится беззастенчивой и нежной одновременно, — …не слышала ещё. Ни разу.

Наоми прикрыла лицо ладонью, но было видно, как её плечи вздрогнули от сдержанного смеха сквозь слёзы. Это был жест полной беспомощности и любви.

— Так что считайте, что премьера, — закончил Изана и повернулся к ребятам. — Погнали.

И первые, тихие, почти болезненно-честные аккорды гитары полились по залу, всё ещё не до конца пришедшему в себя от откровения. А Наоми стояла, прижав ладонь к сердцу, слушая впервые слова, которые он когда-то сложил о ней, о них, о страхе потерять самое главное. И в этот момент она была не подругой рок-звезды, а просто девушкой, которую любит её парень. Так громко, что об этом узнал весь мир.

Эта песня о бесконечной надежде, знакомой парням до боли, ударила по залу. И в этот момент Ран уже не мог сдержаться. Он развернул Юми к себе, прижал лоб ко лбу, закрыв её и себя от всего мира стеной собственного тела и звука.

— Я люблю тебя, — сказал он. Не шепотом. Чётко, ясно, чтобы его голос пробился сквозь любую музыку, любые барабаны, прямо в её сердце. — Люблю так, что это страшно. Так, что готов был сегодня порвать всех и всё на куски, только чтобы успеть к тебе.

Слёзы, которых она не пускала всё это время, наконец вырвались наружу, но это были слёзы не грусти, а полного, абсолютного счастья. Она не ответила словами. Она встала на цыпочки и поцеловала его. По-настоящему. Наплевав на всех. В этом поцелуе была вся её тоска, все её тревожные дни ожидания и вся радость этого мгновения.

Когда они наконец разъединились, песня уже подходила к концу. Риндо, обняв Момо, смотрел на них с лёгкой, понимающей усмешкой. Рэйден и Рика стояли, прижавшись друг к другу, и в их объятиях была та же своя, тихая радость. Наоми, прислонившись к ограждению, смотрела на сцену, но уголки её губ были приподняты — она видела периферийным зрением эту картину и была довольна.

Финальный, пронзительный аккорд песни «Потерять тебя» прозвучал и растворился в тишине. Но тишина длилась лишь долю секунды. Потом зал взорвался. Рёв, аплодисменты, крики — звуковая волна такой силы, что, казалось, содрогнулись стены «Токио Доума».

Изана стоял в центре сцены, тяжело дыша, его рука ещё сжимала микрофон. Он смотрел в эту бурлящую темноту, и в его глазах не было триумфа исполнителя. Была решимость. Он поднял руку, и жестом, резким и требовательным, потребовал тишины.

— ТИШЕ, ДРУЗЬЯ! — его голос, сорванный и мощный, ударил по динамикам.

И ошеломляюще, невероятно — толпа начала затихать. Шум сменился настороженным, густым гудением.

Изана медленно снял микрофон со стойки. Его движения были неспешными, почти ритуальными. Он сделал несколько шагов к самому краю сцены, к тому месту, где свет рампы выхватывал из темноты первые ряды и… её. Наоми. Она стояла у ограждения, всё ещё под впечатлением от песни, её глаза были широко раскрыты.

Он посмотрел прямо на неё. Вся арена замерла, затаив дыхание.

— И… — он начал, и его голос вдруг стал непривычно тихим, почти срывающимся, но микрофон донёс каждое слово до самого дальнего угла. — Чтобы не было, как в этой песне… Чтобы я никогда не смог тебя потерять… Я хочу спросить, детка…

Он медленно, не отрывая от неё взгляда, опустился на одно колено. Пятьдесят тысяч человек ахнули в унисон.

— Наоми, — его голос окреп, в нём зазвучала та самая сталь, что была в его песнях о восхождении. — Ты — мой первый аккорд и мой последний припев. Мой самый громкий крик и моя самая тихая мелодия. Ты верила в меня сегодня. Поверишь ли ты, если я скажу, что хочу прожить с тобой всю свою жизнь?

Он засунул руку в задний карман своих чёрных джинс и вытащил маленькую бархатную коробочку. Открыл её. В свете софитов сверкнуло кольцо — не классическое, а смелое, как она сама: широкий серебряный ободок, в который был вправлен крупный бриллиант, окружённый крошечными чёрными сапфирами.

— Ты станешь моей женой?

Его вопрос, простой и прямой, повис в оглушительной тишине зала. А потом эту тишину нарушил один-единственный, идеально вписанный в момент удар хай-хэта от Санзу. Цынь. Как удар по хрусталю. Как сигнал.

И этого было достаточно.

Наоми не закричала. Она оттолкнулась от ограждения, перемахнула через него одним ловким движением и побежала по узкому проходу к сцене. Её ботинки гулко стучали по дереву. Она вскочила на сцену и, не давая ему подняться, опустилась перед ним на колени, схватив его за лицо.

Слёзы текли по её щекам, смывая тушь, но она не пыталась их скрыть.

— Ты… ты полный идиот, бельчонок! — выдохнула она, и микрофон уловил этот шёпот, полный счастья и нежности. — Самый лучший идиот на свете! Да! Тысячу раз да!

Изана сорвал с её пальца старый, перстень в виде черепа, и надел на безымянный новое кольцо. Оно село идеально.

И тогда зал взорвался по-настоящему. Рёв одобрения заглушил всё. Санзу выдал лихую барабанную дробь. Какучё и Мочи, стоявшие в стороне, аплодировали и свистели. Со сцены, по команде менеджеров, обрушился дождь из конфетти и блёсток, который закружился в лучах софитов, превратив момент в волшебную, сверкающую сказку.

На площадке у сцены их друзья ликовали. Юми, всё ещё в объятиях Рана, плакала и смеялась одновременно. Риндо свистел так громко, что, казалось, перекричит зал. Майки, стоявший чуть поодаль, просто кивал с редкой, одобрительной полуулыбкой и тихо шепнул:

— Мой брат — идиот.

Рэйден и Рика обнялись, и на их лицах были умиротворённые, счастливые улыбки.

На сцене Изана и Наоми встали, не выпуская рук друг друга. Он поднял её руку с новым кольцом вверх — как трофей, как главную победу своей жизни. Потом схватил её в охапку и закружил, а она, смеясь, вцепилась в его рубашку.

Это было не просто предложение. Это был самый громкий, самый честный и самый красивый финал, который только можно было представить. Поднебесье покорило свою главную вершину. Вместе.

А затем, группа в сопровождении с Наоми поклонилась и ушли со сцены под нескончаемые овации. Свет погас, началась подготовка к выходу X Japan, но для их маленькой компании концерт был уже окончен. Самый главный.

Ран, не отпуская Юми, обернулся к остальным.

— Пошли отсюда. Всю эту громкость я уже получил сполна.

Они двинулись обратно в служебные коридоры, теперь уже не толпой ожидающих, а сплочённой группой, где каждый держал за руку того, кто был ему дорог. За спиной у них гремела уже чужая музыка, но это уже не имело значения. Они уносили с собой своё. Свою победу. Свою вершину. И своё, наконец-то обретённое, полное круга, семейное тепло.

Служебные коридоры «Токио Доума» после ухода «Поднебесья» казались тихими, несмотря на отдалённый гул хедлайнеров. Группа их друзей, переполненная эмоциями, медленно продвигалась к выходу, но Ран и Юми незаметно отстали от всех.

Хайтани потянул её за руку в небольшую нишу, скрытую за стойкой с пожарным оборудованием, где царила полутьма, нарушаемая лишь аварийной лампочкой.

— Юми, — его голос был хриплым от криков и напряжения. Он обернулся к ней, его фиолетовые глаза в полумраке горели серьёзным, сосредоточенным светом. — У меня нет красивых слов, как у Изаны. И я не буду опускаться на колено.

Он замолчал, собираясь с мыслями, и Юми видела, как сжаты его кулаки, как напряжены плечи. Этот разговор, казалось, давался ему тяжелее любого спортивного финала.

— Моя квартира… — начал он снова, с трудом. — Она всегда была просто местом, где я сплю. Точка на карте между тренировками, учёбой, гулянками... В ней нет… ничего. Ничего, что делало бы её домом.

Он засунул руку в карман джинс и выташил один-единственный ключ. Обычный стальной ключ от домофона, висящий на простом, чуть потёртом колечке из чёрного силикона.

— Но когда я думаю о тебе… — он взял её руку и положил ключ ей на ладонь, сомкнув своими пальцами её пальцы вокруг холодного металла, — …когда я думаю о тебе, возвращаясь с этих бесконечных сборов, я начинаю представлять, как открываю дверь, а там… свет. И запах твоего чая. И твои учебники на моём столе.

Он смотрел на их сцепленные руки, на ключ между её пальцами.

— Я не прошу тебя выйти за меня. Ещё нет. Я даже не прошу тебя бросить общагу прямо завтра. Я прошу… — он поднял на неё взгляд, и в нём была не детская мольба, а взрослая, выстраданная просьба, — …дай мне право считать тебя своим домом. Возьми этот ключ. Приходи, когда захочешь. Останься, когда захочешь. Наполни это пустое место… собой.

Он выдохнул, и его плечи слегка опустились, будто с него сняли невидимый груз.

— Это всё, что я могу тебе предложить сейчас. Не кольцо. А дверь. В мою жизнь. Навсегда, если ты захочешь. Это… это моё предложение.

Юми смотрела на ключ в своей руке. Он был холодным, тяжёлым и самым настоящим. Не символом, а предметом. Предметом, который открывал не просто квартиру. Он открывал его одиночество, его уязвимость, которые он доверял только ей. Она чувствовала, как её сердце наполняется нежной, щемящей болью и бесконечной теплотой.

— А Риндо и Момо?

— Думаю, они будут не против, — улыбнулся Ран. — Будем жить как шведская семья. В любви и согласии.

Она сжала ключ в кулаке так, что его рёбра впились в ладонь, а потом подняла на Рана глаза.

— Я возьму его. Не как гость. Как… как тот, кто пришёл домой.

Ран обнял её, прижав к себе так крепко, будто боялся, что её унесёт ветром. Он опустил лицо в её волосы, и его дыхание было горячим и неровным.

— Спасибо, — прошептал он хрипло, и в этом одном слове было больше благодарности, чем в тысячах других. — Спасибо, что вернула мне дом.

Они стояли так в полутьме коридора, пока за стенами гремела чужая музыка. У них в кармане теперь звякал один ключ на двоих. И это был самый важный трофей этого вечера. Не медаль, не овации, а тихое, твёрдое знание: теперь у них обоих есть место, куда можно вернуться. Дом, который начинался не с порога квартиры, а с этого момента — с доверия, вложенного в холодный кусок металла, и с тёплого согласия, прозвучавшего в тишине.

***

Утро после триумфа было серым и прохладным. Ран стоял перед зданием медицинского университета, но на этот раз не как студент, спешащий на лекцию, а как посторонний. В руке он сжимал папку с документами.

Коридоры пахли старыми книгами, антисептиком и бесконечной усталостью — знакомый запах, который он, к своему удивлению, почти не ощущал за последние месяцы. Его шаги эхом отдавались в почти пустых в это раннее время холлах.

Кабинет деканата был таким, как и месяц назад: строгим, перегруженным бумагами, с портретами великих медиков на стенах, которые смотрели на него с немым укором.

Декан — пожилой мужчина с седыми висками и внимательными глазами за очками, поднял взгляд от бумаг.

— Хайтани. Поздравляю со вчерашней победой. В газетах уже пишут про вас. И на местном телевидении засветились. Это заслуживает особой похвалы! — его голос был восторженный. — Чем могу помочь?

Ран положил папку на стол, не садясь на предложенный стул.

— Я пришёл отчисляться.

Тишина в кабинете стала гуще. Декан медленно отложил ручку.

— Отчислиться? После всего, что вы прошли? Вы на хорошем счету, несмотря на… специфический график. И…

— Я знаю, — кивнул Хайтани. Его голос был спокоен, но в нём не было ни капли сомнения. — И я благодарен за шанс. Но мой путь лежит не здесь. Не в этих стенах и лабораториях.

Он открыл папку и вытащил заявление, аккуратно заполненное от руки.

— Мне предложили место в национальной сборной. Полный контракт, профессиональная подготовка. Шанс, который выпадает раз в жизни. Мне нужно отдать этому всего себя. А здесь… — он обвёл рукой кабинет, — здесь я всегда буду на полсилы. И себе врать, и вам.

Декан взял заявление, долго смотрел на аккуратные строки, а затем на самого Рана.

— Вы уверены, Хайтани? Медицина — это надёжно. Это на всю жизнь. Спорт… — он развёл руками, — спорт изменчив. Травма, неудача, и всё.

Хайтани встретился с ним взглядом. В его фиолетовых глазах не было юношеского задора или бунта. Была взрослая, выстраданная уверенность.

— Я знаю риски. Но если я сейчас не попробую, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Я не хочу стать врачом, который лечит других от сожалений о несделанном выборе. Я хочу… доказать, что мой выбор был верным.

В кабинете снова повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Декан вздохнул, снял очки и протёр их платком.

— Я всегда говорил, что хороший врач должен иметь твёрдый характер и ясное понимание себя. Как ни странно, вы сегодня демонстрируете и то, и другое. Хотя и не в том ключе, как я ожидал.

Он достал печать, с силой прижал её к заявлению, оставив чёткий красный оттиск, а затем собственноручно поставил свою размашистую подпись.

— Ваше заявление принято, Хайтани Ран. Вы отчислены по собственному желанию, — он протянул документ обратно. — Удачи вам. Надеюсь, вы докажете, что ваш путь — правильный. И что однажды, если спорт отпустит, вы всё же вспомните о медицине. Миру нужны люди с такой силой воли.

Ран взял подписанное заявление. Оно было почти невесомым, но в тот момент ощущалось как самый тяжёлый и самый важный документ в его жизни.

— Спасибо вам. За всё.

Он поклонился, развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

В пустом коридоре он остановился, глядя на бумагу в руках. Ожидаемого облегчения не было. Была тихая, сосредоточенная тяжесть ответственности. Теперь за его спиной не было «запасного аэродрома». Только одна дорога — вперёд, к стадиону, к подиуму, к той вершине, о которой пел Изана. Он сунул заявление во внутренний карман кожаной куртки, прямо рядом с тем местом, где лежал второй ключ от его квартиры — тот, что теперь ждал её. Одна дверь закрылась. Другая — открылась настежь. И он был готов шагнуть в этот новый, пугающий и бесконечно желанный мир. В свой мир.

Эпилог

11 лет спустя

Клиника «Сияние» в престижном районе Токио славилась не только современным оборудованием, но и потрясающим персоналом. У стойки администратора, безупречно собранная и улыбчивая, царила Рика Хайтани. Её прошлые бури остались далеко позади, сменившись тёплым, уверенным спокойствием.

Риндо и Майки, получив дипломы, не стали искать себя в медицине. Их путь лежал рядом с Раном, который из перспективного спортсмена превратился в настоящую звезду волейбола, капитана национальной сборной. Риндо стал его персональным тренером по физической подготовке, а Майки — непревзойдённым аналитиком и стратегом, «тенью» команды, читающей игру лучше любого компьютера.

Юми Хайтани, теперь уже не Иида, успешно окончила университет и работала в этой же клинике терапевтом. Её кабинет находился на втором этаже. Рядом с ней трудились её верные друзья — Суми Такаяма и Коджиро Хиши, а так же Рюсей Сато. В отделении педиатрии сияла своей добротой Момо Хайтани. Они стали той самой командой, на которую можно положиться.

Рэйден Хайтани, построил блестящую карьеру адвоката, специализируясь на защите интересов спортсменов и деятелей искусства. Его имя в определённых кругах звучало громче любого приговора.

А где-то на мировых музыкальных аренах гремело «Поднебесье». Изана Курокава стал не просто популярным, а культовым певцом, а Наоми, его жена и грозный пиар-менеджер, виртуозно управляла их безумной карьерой, не давая ей скатиться в коммерческую рутину.

Обычное утро. Рика взяла очередной звонок, её голос был медово-профессионален:

— Доброе утро. Клиника «Сияние». Слушаю вас.

В трубке послышался глубокий, нарочито озабоченный мужской голос:

— Здравствуйте. Могу ли я записаться на сегодня к доктору… Юми Хайтани?

— Доктор Хайтани очень востребована. На какой день вас записать, господин? — вежливо, но без заигрываний, парировала Рика, просматривая расписание на мониторе.

— Видите ли… мне нужно именно сегодня. Ситуация экстренная.

В голосе звонящего прозвучала такая наигранная трагичность, что у Рики на мгновение дрогнула бровь.

— Что случилось? Опишите симптомы, пожалуйста.

— Понимаете… — голос в трубке стал томным и страдальческим. — Тяжесть. В паховой зоне. И… — здесь говорящий сделал драматическую паузу, — …помочь мне смогут только нежные руки доктора Хайтани. Только они.

В трубке воцарилась тишина. Рика замерла, прижав телефон к уху. Её мозг лихорадочно соображал. Голос… Голос был нарочито изменён, но в этой дурацкой, самоуверенной интонации, в этой абсурдной формулировке…

И тогда её осенило.

— Простите… — начала она, и её собственный голос потерял всю профессиональную гладкость, наполнившись нарастающим, ядовитым негодованием.

Но ей не дали договорить. Из трубки донёсся сдавленный хрип, который тут же перерос в совершенно неуёмный, заразительный, до слёз знакомый смех.

— ХА-ХА-ХА-ХА! БЛЯ!

— ХАЙТАНИ! — рявкнула Рика в трубку, забыв обо всех пациентах в холле. Её щёки залила краска от смеси злости и невольного веселья. — БЛЯТЬ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ?!

— Рика, Рика, успокойся, — хохотал в трубке Ран, уже своим обычным, дерзким голосом. — Неужели родственничка не признала?

— Родственничек, у тебя в голове опилки?! — шипела она, стараясь понизить голос, но это плохо получалось. — Я тут работаю! У нас серьёзное учреждение! А ты мне про «тяжесть в яйцах»! Юми тебе сейчас не то что полечит — поколечит!

— Ну, это мы ещё посмотрим, — беспечно фыркнул Ран. — Ладно, ладно, не кипятись. Я просто проверял, на месте ли моя любимая жена. Скажи Юми, что заеду за ней в семь. Мы с ней и Изаной с Наоми ужинать идём, они с гастролей вернулся.

— Передам, — фыркнула Рика, но гнев уже сменился привычной снисходительной ухмылкой. — И чтобы больше таких «экстренных звонков» не было, понял?

— Обещаю подумать, — с явной издевкой ответил Ран и бросил трубку.

Рика поставила телефон, тяжко вздохнула и провела рукой по лицу, но уголки её губ предательски ползли вверх. За её спиной тихо хихикала одна из медсестёр, слышавшая пол-разговора.

«Идиоты» — подумала Рика, глядя на семейное фото на рабочем столе, где они все были вместе: она и Рэйден, Ран и Юми, Риндо и Момо — все до одного идиоты».

Но это были её идиоты. Её безумная, шумная, невероятная семья. И несмотря на «тяжесть в паховой зоне» и прочие глупые шутки, она не променяла бы это чувство принадлежности ни на что на свете. Утро. Работа. Глупый звонок. И уверенность, что вечером они снова соберутся все вместе, чтобы посмеяться над этим. Как всегда.