Завтра ты уйдёшь?

Комната опустела в тот самый миг, когда за Юнги закрылась дверь. Тишина после его ухода была необычной. Она звучала звонко и глухо одновременно, словно пространство всё ещё вибрировало от эха его последних слов, произнесённых с такой холодной и окончательной решимостью.

Чимин сидел на кровати, все в той же позе, не двигаясь. Его ладони котрые он с силой продолжал сжимать в кулаки, стали влажными, а в ушах пульсировал собственный кровоток. Взгляд упал на плед, который бесформенной кучей лежал рядом. Он потянул его к себе, и в тот же миг пальцы наткнулись на что-то мягкое из-под складок.

Плюшевый кот, немного забавный, ярко-розовый, с огромными, выразительными глазами. Игрушка словно отражала его самого - такая же потерянная и мягкая. Несколько дней назад Юнги выиграл этого кота в парке аттракционов. Он с преувеличенной серьёзностью целился в мишени, а затем, победно вручая игрушку, рассмеялся, глядя на её забавный вид.

И это стало последней каплей. Сначала нижняя губа Чимина задрожала, а затем в горле возник тугой спазм, словно ему перекрыли кислород. Пак попытался вдохнуть, но воздуха не хватало, и всё что он смог, это лишь издать короткий, надрывный звук, похожий на всхлип задыхающегося человека. Прижав кота к лицу, омега зарылся носом в его дешёвый плюш, который всё ещё пах сахарной ватой того дня и слабым запахом альфы. Другой рукой же, он вцепился в плед, сжимая ткань так, будто хотел её разорвать, выжав из неё хоть каплю утешения, но его не было...

Слезы хлынули неожиданно и неконтролируемо. Это был не тихий плач, а настоящие рыдания, сотрясавшие его тело, Он плакал навзрыд, как плачут дети, когда теряют самое дорогое. Без стеснения и попыток сдержать эмоции. Слезы обжигали кожу, стекая солёными ручьями в рот, смешиваясь с прерывистым, захлебывающимся дыханием. Он дрожал всем телом, крепко обнимая этот жалкий заменитель, игрушку, которая теперь была лишь горьким напоминанием о былом смехе.

Каждое слово, произнесённое Юнги тем ровным и обречённым голосом, теперь звучало в его сознании с новой, пронзительной ясностью и болью, они врезались в тело, как осколки. Чимин выл в ткань плюшевой игрушки, пытаясь заглушить звук, но не в силах унять боль. Мир сузился до темноты за закрытыми веками, до судорожного хватания воздуха и невыносимого чувства, что эта пустота теперь останется с ним навсегда. Когда силы окончательно покинули омегу, его рыдания сменились ощущением слабости во всём теле. Чимин лежал на кровати, прижимая к себе розового кота, который уже был мокрым от слёз, а плед обвис вокруг его ног, окончательно запутавшись. Комната всё так же молчала, но теперь она была наполнена до краёв одним лишь горем.

***

Дверь снова распахнулась, сорвавшись с петель. На этот раз в проёме стоял не просто разгневанный хозяин, а человек, находящийся на грани отчаяния. Юнги выглядел так, словно ему пришлось пережить ад. Его глаза, налитые кровью, горели в полумраке с тёмной, нечеловеческой решимостью. Рубашка была расстегнута, волосы падали на лоб, а в пальцах, сжимавших дверной косяк, словно дрожала вся сдерживаемая до этого ярость. Мин не вошёл, а ввалился в комнату, заполнив её своим сильным запахом.

- Всё, - хрипло произнёс он, не глядя на Чимина, который замер на кровати, всё ещё не придя в себя после предыдущей ссоры. - Всё ложь. Все эти... правила, обязанности... - альфа сделал шаг к кровати. Его движения были резки и неуклюжи, как у раненого зверя. - Я сказал тебе ужасные вещи. Да, и мне всё равно, что я наговорил.- ещё один шаг, и он оказался так близко, что омега ощущал исходящий от него жар на своей коже.

- Знаешь, в чём правда? - произнес Юнги, наклоняясь вперёд. Его руки, грубые и требовательные, впились в плечи Чимина, прижимая его к матрасу. Взгляд пылал, стирая все границы. - Правда в том, что ты мой! Мой омега, которого я жажду видеть каждый день, чей запах я стремлюсь запечатлить в своём сознании как можно на дольше! Вот и вся истина, которую мой измученный разум так долго пытается отрицать, - с нажимом произнес Юнги, прежде чем накрыть губы Чимина своими. Этот поцелуй не был ни нежным, ни искусным. Он был словно громкое заявление, утверждение своих прав и утоление неутолённой жажды, доведённой до предела. В нём слышалось хриплое бормотание сквозь сжатые зубы и соприкосновение губ.

- Мне всё равно... - Мин прерывался лишь на мгновение, чтобы сделать вздох , и снова устремлялся вперёд. - Неважно, что подумают, не важно, какие будут последствия, не важно, что будет завтра, - альфа крепко обнимал Чимина, словно боялся, что тот исчезнет. Он шептал это, целуя уголки губ, скулы и веки Пака, его голос становился низким и сдавленным от желания.

С каждым новым прикосновением губ, с каждым новым ощущением близости тел и тяжёлыми вздохами омеги, Мин терял последние остатки самообладания. Его губы были настойчивыми и требовательными, но за этой грубостью скрывались отчаянна мольба, которую он пытался скрыть за своей яростью. А потом запах Юнги, не просто собственный, а тот концентрированный, густой и опьяняющий аромат доминирующего альфы, который накрыл Чимина, словно горячее покрывало. Запах свежезаваренного зелёного чая, немного горьковатый, но чистый, с отчётливой ноткой мелиссы, которая пронзила сознание омеги, словно укол. Этот запах не просто был приятным, он словно посылал физиологический приказ, древний зов, от которого по телу Чимина пробежала дрожь, а внизу живота закружилось горячее, сладкое напряжение.

Розоволосый вздрогнул всем телом, а его руки, которые до этого безвольно лежали вдоль тела, непроизвольно вцепились в рубашку Юнги на его спине. Стон, тихий и прерывистый, вырвался из его уст, полный чистого, безоговорочного наслаждения. Это был звук, который рождался где-то между болью от того, с какой силой его сдерживали, и невыносимым наслаждением от этого вторжения, от запаха, наполнявшего лёгкие и разум. Юнги всем своим существом ощутил эту ответную реакцию на свои действия, от чего его поцелуй стал менее страстным, но более глубоким, настойчивым и исследующим. Он прервался на мгновение, чтобы перевести дух, и в этот краткий миг тишины Чимин, задыхаясь, словно его разум был полностью поглощён туманом с ароматом чая и мелиссы, прошептал:

- Юн... Юни...- это имя, нежное, как детский лепесток, прозвучало в ночной тишине, и его звучание было особенно отчётливым. Но оно не остудило пылающего альфу, напротив, стало последним толчком, прорвавшим плотину. Низкий, почти рычащий звук вырвался из груди Юнги в ответ на этот шепот. Он снова завладел губами омеги, но теперь в его движениях, помимо страсти, появилась странная, неуклюжая нежность. Рука темноволосого, вырвалась из волос Чимина, и медленно сползла ниже, косаясь его шеи. И в этот момент пальцы альфы ощутили бешеный ритм пульса, который бился под тонкой кожей. Мин целовал его так, словно пытался впитать в себя его душу, оставляя влажные, горячие следы на губах, щеке и линии челюсти. И каждый раз, когда его губы на мгновение теряли контакт, в воздухе раздавалось сдавленное «Юни», выдыхаемое Чимином, который находился под властью феромонов и своего податливого тела. Это был порочный круг: дикое желание Юнги вызывало стоны, а стоны, смешанные с его именем, разжигали желание до предела. В комнате царил густой, дурманящий аромат зелёного чая с мелиссой, который смешивался со сладким ароматом клубники и жасмина.

- Пусть всё горит, весь этот мир. Если я не смогу... - пауза - Держать тебя в своих руках, - произнес Мин с такой страстью, словно это были не слова любви, а признания в одержимости, произнесенные на грани нервного срыва. Это была не мольба, а констатация факта, рожденная из самого темного и инстинктивного уголка его души. Он вел себя так, словно только что освободился от оков, и теперь его единственной реальностью, единственной правдой был этот человек под ним, словно больше ничего не существовало.

***

Разум Чимина всё ещё был окутан густым туманом. Они смотрели друг другу в глаза, а их лица были настолько близко, что они могли чувствовать дыхание друг друга. Губы обоих горели и покалывали от необузданных поцелуев. Пак разглядывал Юнги, словно видел его впервые, но, возможно, так оно и было?

В комнате омеги царил полумрак, и лишь тонкая полоска лунного света, проникавшая в окно, освещала край кровати, создавая ощущение естественности. Для Пака, как и всегда, когда он был рядом с Юнги, всё вокруг словно замирало. Рука Мина, привыкшая отдавать приказы, покоилась на подушке рядом с головой Чимина. Его пальцы нежно касались розовых прядей, словно обозначая пространство, которое по праву принадлежало только ему. Его взгляд, обычно острый и пронзительный, считывающий каждую мысль, был прикован к лицу Чимина. В его глазах по-прежнему читалась власть и привычный холодный расчет, но, взглянув в них сейчас, Пак вдруг остановился. Привыкший к этой дистанции, к этой стальной оболочке, в которой он всегда видел лишь хозяина, лидера, неприступную скалу, Пак осознал, что произошло нечто необычное.

Внешне Юнги оставался неподвижным, но в глубине его тёмных зрачков, в том самом месте, где отражался бледный лунный свет и лицо Чимина, что-то шевельнулось. Словно лёд, сковавший озеро на всю зиму, дал первую, почти незаметную трещину. И сквозь эту трещину просочилось тепло. Холодная маска альфы не исчезла, но словно стала прозрачной и Чимин увидел. Увидел нежность, которая была такой же неотъемлемой частью Юнги, как и его властность, но которую он всегда тщательно скрывал, увидел усталость от постоянного контроля, увидел тихую, почти робкую податливость, готовность принять Пака, а не только брать.

Властная рука медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, шевельнулась, но не для того, чтобы схватить или удержать. Кончики пальцев темноволосого, которые могли бы превратиться в жёсткий кулак, нежно коснулись виска Чимина, словно он был хрупким лепестком. И этого было достаточно, чтобы понять: в этой тишине, под лунным светом, холодный Мин Юнги на мгновение позволил себе стать настоящим и уязвимым.

Пак притянул альфу ближе к себе и, коснувшись его лба своим, прошептал прямо в пространство между их дыханием. Его шепот был таким тихим и хрупким, что его почти заглушил собственный стук сердца.

- Завтра... Вы... То есть ты... уйдешь? - эти слова, произнесенные между прерывистыми вздохами, были наполнены не вопросом, а обнаженным, болезненным страхом. Они повисли в воздухе, нарушая жаркий ритм. И в ту же секунду, словно в ответ на эту уязвимость, из глубины души Чимина вырвался и еще сильнее разлился по комнате его собственный, истинный аромат. Сладкий и сочный аромат спелой клубники, словно только что сорванной с грядки, смешался с нежным и утонченным запахом ночного жасмина. Этот невидимый кокон, тёплый и манящий, по-детски чистый и в то же время чувственный, мягко окутывал резкие и доминирующие ноты запаха Юнги. Аромат клубники и жасмина витал в воздухе, словно отражая трепет в голосе омеги и его страх остаться на рассвете в одиночестве, в холодной постели, с воспоминаниями о сегодняшней ярости и страсти.

Мин застыл, и его тёмные глаза, ранее затуманенные желанием, внезапно прояснились, когда он взглянул в широко распахнутые испуганные глаза Чимина. Он ощутил этот сладкий, липкий от страха аромат, который проник в его собственный. Этот запах был не просто желанием, а глубокой потребностью быть нужным, быть оставленным здесь, в этом пылающем кругу. Вместо слов, Юнги снова наклонился, чтобы поцеловать Чимина. Но на этот раз его поцелуй был не обжигающим, а глубоким и медленным, словно клятва. Он словно хотел сказать, что не изменит своего решения. Юнги вдохнул аромат клубнично-жасминового воздуха, смешанный с его собственным, а затем, чуть отстранившись, прошептал на кожу Чимина, обжигая его горячим дыханием.

- Куда же я, такой дурак, уйду? - низким и хриплым голосом произнес альфа. - Здесь так пахнет раем, малыш... - и он вновь прильнул к губам юноши, но уже не как буря, а как мощная, неотвратимая стихия, поглощая его сладкий страх и превращая его в обещание.

В комнате смешались ароматы чая с мелиссой и клубники с жасмином, образуя единое целое, наполняя воздух дурманящим шлейфом, который точно ещё не выветрится до утра.