Миг счастья в особняке Мина

Неделя в больнице стала для Чимина периодом вынужденной неподвижности. Его мир сузился до белых стен, запаха антисептических средств и звука шагов в коридоре. Боль была тупой и постоянной, но хуже всего была беспомощность. Он ощущал себя разобранным, как сложный механизм, который оставили на столе для ремонта.

В такие моменты, словно по волшебству, появлялся Юнги. Сначала его визиты были скорее формальными и проходили почти в деловой обстановке. Он приносил фрукты, которые Чимин почти не ел, и свежие журналы, но тот не мог сосредоточиться, чтобы почитать их. Они говорили о нейтральных вещах: о делах в особняке, о Таене или просто о погоде, сидя на жёстком стуле у кровати и сохраняя почтительную дистанцию.

Чимин был благодарен за это, но в то же время чувствовал сильное смущение, от которого его щеки краснели. Он ненавидел, когда его видели таким - слабым и бледным, в мешковатой застиранной больничной пижаме вместо его красивого красного костюма, который он носил, когда был в форме.

Однако на третий день ситуация начала меняться. Вместо журналов Юнги принёс вдруг книгу, где был сборник стихов.

- Чтобы голос был не таким монотонным, как у врачей, - просто объяснил он и начал читать. Низкий, бархатистый голос заполнил тишину палаты, и это стало первым утешением для Чимина. Он закрыл глаза, слушая Мина, и вдыхая ярко выраженный аромат зелёного чая с жасмином, на мгновение забывая о боли. Краем глаза он наблюдал за Юнги - за сосредоточенным изгибом бровей, за тем, как его палец скользит по строкам. И впервые смущение начало смешиваться с чем-то тёплым и нежным.

На пятый день их отношения стали ещё более близкими. Когда Юнги помогал Чимину поправить подушку, его рука не просто коснулась плеча, она задержалась на нём. Всего лишь на мгновение, но этого было достаточно, чтобы Чимин ощутил тепло сквозь тонкую ткань. Он замер, его дыхание перехватило. Юнги не произнес ни слова, но когда их взгляды встретились, в его глазах читалась уже не та безмятежность, что раньше. В них отражалась тихая, глубокая забота и что-то ещё... Что-то, что Чимин не мог определить.

Он начал делиться не только своими впечатлениями о внешнем мире, но и мыслями, которые возникали в его голове, пока Чимин находился в больнице. Он говорил о том, как тихо стало в особняке без смеха его сына, который, казалось, замкнулся в себе в ожидании возвращения Пака.

Он также рассказал, что миссис Чон постоянно интересовалась его состоянием , а Чонгук не мог дождаться встречи со своим розоволосым другом. Слова Юнги были осторожны и обтекаемы, но в них ощущалась откровенность, на которую Мин никогда прежде не решался. Омега внимательно слушал, чувствуя, как его собственное сердце начинало биться чаще, и не только от слабости. Он краснел, отводил взгляд к окну и бормотал что-то невнятное в ответ. Смущение стало его языком, единственной возможной реакцией на эту медленную, невероятную осаду.

Кульминация наступила в последний день той недели, за день до выписки. Солнце заливало палату золотым светом. Юнги сидел не на стуле, а на краю кровати, близко. Он только что помог Чимину выпить воду, и его пальцы мягко стерли каплю с его подбородка. Жест был настолько интимным, таким естественным, что Чимин аж подпрыгнул, почувствовав прилив жара к щекам.

- Чимин-а, - произнёс Юнги тихо, не убирая руки. Его голос звучал непривычно мягко. А сам Пак не мог произнести ни слова. Он лишь смотрел на Юнги широко раскрытыми глазами, в которых бушевала целая буря эмоций: страх, надежда и недоверие. - Готов? - спросил тот, на чтоЧимин лишь кивнул, не в силах смотреть дальше в глаза Мина.

Все действия Юнги были тщательно продуманы и эффективно выполнены, словно по заранее разработанному алгоритму. Он не бросился помогать, не позволил себе лишних жестов, которые могли бы унизить Чимина или показать его беспомощность. Мин просто подошёл, взял в одну руку собранную медсестрами сумку с вещами, а другой осторожно, но крепко подставил предплечье Чимину, чтобы тот мог опереться на него, вставая. Рука Юнги была словно стальная балка, не дрогнув ни на миллиметр, и приняла на себя почти весь вес Чимина.

Они молча пошли по коридору. Юнги старался идти вровень с Чимином, подстраиваясь под его слегка медленные, шаркающие шаги. Но он не касался его, кроме той единственной точки опоры у локтя. Юнги словно был живым щитом от случайных прохожих, его тенью, его тихой, но неумолимой силой. Он открывал все двери, нажимал кнопку лифта и жестом останавливал санитара с каталкой, чтобы дать Чимину пройти. В лифте, который был полностью зеркальным, Юнги встал так, чтобы закрыть Чимина от его собственного отражения. Он не хотел, чтобы тот беспокоился из-за своего не совсем свежего внешнего вида. Хотя он смотрел прямо на двери, всё его внимание было сосредоточено на слабом, прерывистом дыхании, которое он слышал за своей спиной.

Выйдя из больницы, они направились к машине. На этот раз Юнги приехал не на своём спортивном автомобиле, а на большом и тихом внедорожнике с тонированными стёклами, чтобы можно было просто откинуть полностью сиденье и не мучиться в пути. От этого едва заметного проявления заботы внутри Чимина разливалось приятное тепло, отзываясь в сердце частыми ударами.

Переднее пассажирское сиденье было уже откинуто почти до горизонтального положения, на нём лежала мягкая подушка. Не отпуская руку Чимина, Юнги открыл дверь и помог тому медленно и осторожно сесть на сиденье, поправив после этого ремень безопасности, чтобы тот не давил на грудь, и накрыл ноги Чимина пледом. Каждое его движение было лишено всякой сентиментальности. Когда же Мин сел за руль и завел машину, в салоне наступила полная тишина - гулкая и насыщенная. Он не спросил, как у Чимина самочувствие, и не сказал, что они скоро будут дома. Вместо этого он положил руку на подголовник сиденья Пака и, обернувшись через плечо, посмотрел на дорогу, начав движение с такой осторожностью, словно это была самая важная задача в его жизни, словно он сейчас вёз хрустальную вазу, наполненную до краёв водой, которою нельзя было разлить.

В это время Чимин медленно таял. Он ощущал, как запах альфы становился всё сильнее, и понимал, что Мин пытается облегчить ему поездку. У самого Чимина от этого перехватывало дыхание, и его собственный аромат вырвался неосознанно наружу, от чего разум Юнги слегка затуманился. Облизав губы от нарастающего желания, Мин крепче сжал руль, пытаясь справиться со своими эмоциями.

- Прости... - тихо прошептал Чимин, стараясь как можно меньше выпускать собственный феромон.

- Всё в порядке, не беспокойся, я уже привык к твоему запаху, пока ты находился там, правда из за медикаментов, он был не таким насыщенным, но ничего страшного. Не беспокойся об этом...

***

Чимин стоял в прихожей, ещё не совсем уверенно держась на ногах, но весь светился от радости. Ему казалось, что неделя без малыша была вечностью. Он слышал за дверью топот маленьких ножек и пронзительный радостный крик: «Чими дома!», и его сердце наполнилось нежностью.

Дверь открылась, и в проёме показался Таен, всё так же одетый в свои любимые штаны с мишками. За ним шёл Кай, что-то тихо бормоча о правилах безопасности и о том, что у них идёт занятие. Когда малыш увидел наконец-то Пака, его глаза-бусинки заискрились от восторга, а на розовых щеках появилась полубезумная улыбка.

- Чимииииии! - прокричал он во весь голос и, не раздумывая, бросился вперед. Его переполняла чистая, безудержная радость. Таен разбежался и, словно маленькая обезьянка, прыгнул, обхватив Чимина руками за шею и ногами за талию. Он повис на нем всем своим весом, не в силах сдержать эмоций. Омега, повинуясь наивному порыву, раскрыл свои объятия. Его лицо озарила улыбка, и на мгновение он забыл обо всём: о боли, о врачебных запретах и о своей хрупкости. Он просто наслаждался ощущением счастья, которое дарило ему это мгновение.

Но удар маленького, но крепкого тела в грудь был подобен грому среди ясного неба. Острая, молниеносная боль пронзила его в месте травмы. Он охнул, скорее от неожиданности, чем от силы удара, и непроизвольно отступил назад. Его лицо на мгновение исказила гримаса. Инстинктивно он обнял Таена, чтобы не уронить, но его ноги подкосились. И тут же, будто из ниоткуда, возник Юнги.

Он действовал быстрее, чем осознавал. Его рука с удивительной нежностью и уверенностью подхватила Таена под животик, бережно снимая его с колен Чимина, словно снимая хрупкую вазу с края стола. Движения были быстрыми, но не грубыми, вся его сила заключалась в решимости.

- Таен-а! - голос Юнги прозвучал негромко, но с такой несвойственной ему железной нотой, что малыш сразу замер. - Нельзя так, Чимину же больно, ему нельзя носить тяжелое. - омега опершись на стену и стараясь отдышаться, тут же попытался вмешаться.

- Все хорошо, я... - но Юнги бросил на него быстрый, твердый взгляд, полный беспокойства, будто говоря: «Молчи. Доверься мне».

Оказавшись на полу, Таен переводил взгляд с бледного Чимина на строгого отца. Его нижняя губа предательски задрожала, а в огромных глазах, которые только что светились от радости, появилось смятение и обида. Он не кричал и не плакал, но был слишком ошеломлён, от чего альфа тут же опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне с малышом. Его лицо смягчилось, но взгляд оставался серьезным. Он положил руку на плечо Таена и аккуратно пододвинулся к нему еще ближе.

- Ты же хочешь, чтобы Чимин поскорее выздоровел? - тихо спросил он, нежно гладя сына по голове. Маленький альфа кивнул, изо всех сил стараясь сдержать слезы, которые так и норовили вырваться из его глаз. - И хочешь, чтобы он скорее снова мог проводить с тобой время ? - ещё один кивок, но уже более увереннее. - Тогда сейчас его нужно очень-очень беречь. Он не может поднимать тяжести. Даже такого замечательного мальчика, как ты. Это же мы с тобой сильный такие альфы, а Чимин, маленькая хрупкая омега, понимаешь? - Таен посмотрел на Чимина, который, превозмогая остаточную боль, уже пытался улыбнуться ему своей самой теплой, ободряющей улыбкой.

- Плости, Чими... - прошептал малыш, и его голосок дрогнул.

- Не стоит извинений, молодой господин, - тут же произнес Чимин, опускаясь на колени. Это было непросто для него, но он не мог поступить иначе. Затем, сидя на полу, он широко раскинул руки, словно приглашая в объятия. - Подойди ко мне, вот так. Просто обними меня осторожно. - Таен подошёл к Чимину медленно и осторожно, словно тот был сделан из стекла. На этот раз он не прыгнул, а аккуратно прижался к его груди, обвив шею маленькими ручками, и тихо прошептал: «Я тея белегу».

Розоволосый закрыл глаза, ощущая, как к горлу подступает ком. Он нежно обнял мальчика, ласково поглаживая его по голове. Стоящий рядом альфа опустился на одно колено позади Таена, заключив его в безопасное пространство между своим телом и ногой Чимина. Его большая, уверенная ладонь легла на спину сына поверх махровой пижамы, не удерживая, а лишь давая почувствовать свое присутствие. Другая же его рука мягко, почти невесомо, легла Чимину на поясницу, поддерживая и придавая ему уверенности, словно соединяя их в единое целое. Сегодня суровость, которая обычно отличала Господина Мина, полностью исчезла, сменившись глубокой и безмерной нежностью.

- Вот так, - мягко сказал Юнги. - Мы все его бережем. Правда, Таен-а ? - малыш, прижимаясь к омеге, тихо ответив «Да».

В этот миг Чимин словно оказался в самом центре урагана, который, как он думал, был вызван безмолвной любовью. Где-то в районе груди он ощущал жар от быстрого дыхания Таена, который шептал ему, как сильно испугался за него и как сильно он по нему скучал. Сзади же он чувствовал словно ожог на том месте, где была рука Мина. Сердце Чимина не просто затрепетало, оно словно ледяная глыба, которая была давно замурована в груди, внезапно треснула и раскололась под двойным теплом. Внутри всё сжалось, а затем распахнулось с такой силой, что перехватило дыхание. Это не было похоже на боль, это было похоже на возвращение. Как будто какая-то важная часть его, оставшаяся где-то после смерти родителей, наконец догнала его и влилась обратно через это объятие, через этот жаркий детский визг и через эту твердую, надежную ладонь на пояснице. Это был момент, в котором Чимин нуждался больше всего на свете уже несколько лет, и меньше всего он хотел потерять это.

***

Наблюдая за происходящим из коридора, Кай внезапно застыл. Он видел, как Таен, этот маленький источник радости, прижался к Паку, ища в его объятиях ту самую нежную и трепетную омежью любовь и тепло. Сон уже замечал это раньше, но сейчас ситуация словно перешла на новый уровень. Однако, что его больше всего поразило, так это поведение его господина. Кай затаил дыхание, потому что он видел в этом не просто обычный поступок, а нечто большее, а именно проявление инстинктов альфы, который холит и лелеет свою омегу.

Сон прекрасно помнил, каким был Юнги ещё совсем недавно. Он вспоминал его пустой, безжизненный взгляд, который на долгие минуты застывал в одной точке. Юнги механически выполнял свои обязанности главы семьи, но его душа словно находилась в далёкой, непроглядной пещере, откуда, казалось, нет выхода. Он был словно тенью самого себя, компетентной, но лишённой жизни. А сейчас после случившегося, после того, как несколько дней назад, Сону пришлось выводить Мина из панического состояния, он в каждом движении Юнги видел осознанность, как он не просто реагировал, он чувствовал. Чувствовал порыв сына, скрытое напряжение Чимина, хрупкость всего этого момента. Он не уводил Таена, а заключил его в круг, создавал безопасное пространство для всех троих. Его жест был не просто защитой, а созиданием этой хрупкой, сцены возвращения домой.

В груди Кая, который обычно испытывал тревогу за своего друга и босса, появилось тёплое и тяжёлое чувство гордости. Это чувство было настолько сильным, что почти причиняло боль. Он стал свидетелем не просто бытовой сцены, а настоящего преодоления, тихого, но поразительного по своей глубине преодоления. Юнги не просто сделал шаг навстречу новой жизни после смерти Ли Ёна. Он вернулся в настоящее, в свою роль, в центр этой эмоциональной бури. Он снова мог быть опорой. Не потому, что был обязан, а потому что хотел и чувствовал это.

Кай наблюдал, как пальцы Юнги нежно и крепко сжали пальцы Чимина и в этом простом жесте скрывалась вся история их борьбы, весь тот трудный путь, который, наконец, начал озаряться такими обыденными, но столь значимыми вещами.

Уголки губ Кая сами собой приподнялись, несмотря на его обычную сдержанность. Он отступил на шаг вглубь коридора, словно растворяясь в тени. Его работа здесь была выполнена. Лучшей охраной для этой семьи сейчас была не его бдительность, а этот тихий, восстановленный мир между тремя людьми в прихожей.

Старший альфа позволил себе ещё немного постоять здесь, слушая счастливый лепет Таена, и ощутить эту редкую, щемящую радость за того, кто нашёл в себе силы, чтобы снова начать держать близких рядом. И не только руками, но и всем своим ожившим сердцем.