31 глава

«Я простила бы. Но как простить себя — за то, что всё ещё люблю?»

Аврора сидела у окна, поджав под себя ноги, в выцветшем сером свитере, который она любила за его мягкость и запах стирки, напоминающий детство. Её волосы, чуть влажные после душа, спадали волнами на плечи. На коленях — старая кружка, некогда наполненная горячим чаем, теперь остывшим и заброшенным. На стекле — следы дождя. Капли скатывались медленно, как будто не спешили касаться земли.

Всё в квартире дышало одиночеством: аккуратно сложенный плед, нераспакованная коробка с книгами, аромат ванили от свечи, которую она забыла потушить. Этот новый дом — такой светлый, уютный, как она мечтала. Но сейчас — он был чужим. Ни один предмет не грел. Всё напоминало о попытке начать сначала. Попытке, которую она, кажется, проигрывала.

Звонок в дверь прозвучал резко, выдернув её из вязкой задумчивости. Она вздрогнула, поставила кружку на подоконник, босыми ногами ступила на пол. Шаги были неслышными. Дверь открылась — и на пороге стоял курьер, молодой, с уставшими глазами. Он молча протянул светло-бежевую коробку, перевязанную нежной кремовой лентой.

— Для вас, — только и сказал он. Аврора взяла коробку, чувствуя, как под пальцами дрожит упаковка. Закрыла дверь.

Она стояла в коридоре, глядя на подарок. Потом медленно вернулась в гостиную, аккуратно развязала ленту. Внутри — гортензия. Букет был трогательно собран. Как будто кто-то знал её лучше, чем она сама. Под цветами — конверт. Тот самый почерк. Чёткий, немного наклонённый вправо. Сердце сжалось.

Её пальцы дрожали. В комнате не было ни одного звука, только её собственное сердцебиение отдавалось глухо в груди.

Она села на пол, поджав ноги, как в детстве, когда боялась темноты. Письмо всё ещё было в руке — запечатанное. Края чуть мнулись от её напряжённого хвата, и всё же она никак не могла решиться.

Она смотрела на него долго. На бумагу. На закрытый, тихий мир, в котором были спрятаны слова, которые она боялась услышать.

Пальцы скользнули по краю. Слишком быстро — нельзя. Она остановилась. Глубокий вдох. Потом ещё один. И всё равно — дыхание сбивалось, будто что-то давило на грудную клетку изнутри.

Окно было открыто. Ветер игрался с тонкой занавеской, касаясь её плеча. Как будто напоминал: «Живи. Чувствуй».А она боялась.

Она боялась, что в письме будет надежда. И что с ней придёт выбор.

Аврора положила конверт на колени. Коснулась ногтем тонкой линии клея. И вдруг осознала, что руки — ледяные. Она провела ими по щекам, будто пыталась согреться. Напрасно. Холод был не снаружи. Он сидел внутри, где-то рядом с сердцем.

— Ну, давай, — выдохнула она шёпотом. Голос прозвучал хрипло, словно давно забытый.

Пальцы разорвали край бумаги. Медленно. Почти по миллиметру. Не как в фильмах, где героиня рвёт письмо, рыдает и падает на пол. Нет. Всё было иначе. Тихо. Тягуче. Как будто время остановилось.

Когда бумага поддалась, и письмо оказалось у неё в руках, она не стала читать сразу. Сначала — просто смотрела.На почерк.На строчки, написанные ровно, без скомканности.На каждую заглавную букву, выведенную с осторожностью.Он не писал отрывисто. Он старался.

Её губы дрогнули.

Она провела пальцем по первому слову. Только потом — начала читать. Медленно. Слово за словом. Глаза не моргали. Мышцы не двигались. Только грудь поднималась и опускалась, и каждый вдох был тяжёлым, как будто воздух разрезал её изнутри.

Где-то на середине её нижняя губа задрожала.К концу — слёзы. Не всплеском, а будто кто-то открыл незаметный клапан внутри, и вода начала медленно стекать.

Слова жгли. Но не как яд. Как солнце, к которому долго не прикасались.И она вдруг поняла — она скучает. Даже сильнее, чем позволяла себе думать. Даже глубже, чем надеялась.

Аврора прижала письмо к груди. Прильнула лбом к коленям. И плакала. Беззвучно. Но не тихо. Потому что сердце её, сдерживаемое всё это время, стучало так громко, что казалось — его слышно на весь дом.

Письмо не просило. Не умоляло. Оно просто было.Как он.Как любовь, которую она всё это время прятала под слоем боли.

Дождь за окном пошёл сильнее. А внутри — стало хоть на каплю теплее.

И в этот момент она поняла — забыть невозможно.И простить, наверное, тоже.Но вот любить — можно.До сих пор.Всегда.