Следы на коже, шрамы на сердце

Чан сидел в своей комнате, погруженный в работу над новым треком. Написание песен отвлекало его от проблем, служило спасательным кругом, когда мысли становились слишком тяжёлыми. Музыка всегда была для него лучшим успокоительным.Он так увлёкся процессом, что не заметил, как в комнату неслышно вошел Хёнджин.Увидев сосредоточенное лицо лидера, Джинни лукаво прищурился. В голове тут же родилась озорная идея: подшутить, чтобы разрядить атмосферу. Широко улыбнувшись, он крадучись подошёл к Чану и, едва сдерживая смешок, резко захлопнул ноутбук прямо перед его носом.От столь неожиданного хлопка лидер вздрогнул и отшатнулся назад, растерянно моргнув.— Какого чёрта ты творишь?! — голос Банчана сорвался на крик, звенящий от злости. Он поднял голову, бросив на Хвана яростный взгляд.Цокнув языком, Чан с силой снова раскрыл ноутбук. Когда экран загорелся, его дыхание стало прерывистым, а руки, будто от удара током, задрожали и сжались в кулаки.— Что. Ты. Сделал? — каждое слово зазвучало, как удар. В усталых глазах клубился гнев, превращаясь в бурю. Ощущая, как этот взгляд прожигает его насквозь, Хёнджин непроизвольно отступил.— Я... я просто пошутил, — выдавил он едва слышно.— Пошутил?! — лидер вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел назад, а стол едва не перевернулся. — Пошутил?! Ты снёс к чертям всё, над чем я работал двое суток! Ты понимаешь?! ДВОЕ! ЧЁРТОВЫХ! СУТОК! — он развернул ноутбук к Хвану, будто обвиняя его железным доказательством. На экране шла перезагрузка Windows.— Я.… я не хотел, — Джинни опустил голову, пряча глаза, в которых теперь отражалась вина. — Не хотел?! — голос Чана сорвался на крик, резкий, как хлёст плети. Внутри всё кипело, злость сжимала грудь так, что он едва мог дышать. Лидер резко шагнул вперёд и толкнул Хёнджина в плечо. — Не хотел, да?! Ты хоть понимаешь, что теперь это не восстановить? — каждое слово звучало, как удар. — Я вложил в эту работу столько сил, а теперь всё уничтожено! — Он снова толкнул парня, сильнее, и Джинни уперся в край стоящей за его спиной кровати. В голове Чана мелькали обрывки музыки, строки текста, бессонные ночи, — и всё это разрушилось в одно мгновение, будто кто-то вырвал кусок его души.Злость туманила рассудок. Он резко ударил друга по щеке. Звон пощёчины резанул тишину. Хван пошатнулся, но не сопротивлялся. Второй толчок сбил его с ног, и он упал на постель, сжавшись, будто пытался стать меньше, незаметнее.— П-прости меня... — его голос дрожал, почти срываясь. Сквозь накатившие слёзы Джинни едва смог поднять глаза, но взгляд Банчана был невыносим. «Почему он так злится? Я же не хотел... просто шутка... это была всего лишь шутка...»— Достало! — прорычал Чан, навалившись сверху. Он чувствовал, как руки сами тянутся к шее Хëнджина. — Как же меня всё это достало! — Пальцы сомкнулись, ощущая тёплую кожу, бешеный пульс под ладонями. Страшная мысль промелькнула в голове:«Ещё чуть-чуть... и всё закончится. Тишина. Спокойствие. Я смогу дышать...» — Ч-Чан-и хëн... — хрип Хвана оборвался, и его руки вцепились в запястья лидера, пытаясь ослабить хватку. «Он не остановится? Он правда убьёт меня?»— Я бы с удовольствием сейчас сдавил твою шею так, чтобы ты не мог дышать... и держал, пока ты не потеряешь сознание. Слова Банчана прозвучали холодно, почти без эмоционально, от чего становилось ещё страшнее.— Чан-и хëн, пожалуйста... не надо! — голос Хвана дрожал, в нём слышалась паника. Он судорожно пытался убрать сжимающиеся на его шее руки. А в голове Чана, в этот момент, пульсировала лишь одна мысль: «Он разрушил всё.»Ярость и бессонные ночи смешались в одно целое, превращая его в того, кем он сам себя не узнавал.Схватив руки Хёнджина, он с силой прижал их к кровати, вырывая из него болезненный стон.Опустившись к самому уху, лидер прошипел низко, угрожающе:— Ты даже не представляешь, как сильно я тебя ненавижу в эту секунду. — Он надавил ещё сильнее, удерживая его так, что светлая кожа под пальцами побелела. Хван дёрнулся, но Чан лишь ухмыльнулся — это движение только подогрело его ярость.Взгляд Банчана потемнел, он словно утонул в собственной злобе. С внезапной резкостью он отпустил запястья парня, но лишь для того, чтобы схватиться за его футболку.Ткань разошлась под его руками, разрываясь с оглушительным треском.— Что ты делаешь? — голос Хëна сорвался, щеки вспыхнули от смущения и страха.Чан замер на мгновение, глядя на него, а затем заговорил низким, дрожащим от сдерживаемой ярости голосом:— Почему ты? Почему всегда именно ты? Почему все любят тебя, а не меня? — его слова становились всё резче. — Я пашу, как проклятый. Не сплю ночами, рву себя на куски, вкладываю в вас всё, что у меня есть... А стей всё равно выбирают тебя! — Он схватил Хёнджина за подбородок, сжав его так сильно, что ногти впились в кожу.— Всё из-за этого личика, да? — в его глазах горел лютый огонь. — Ненавижу! — Чан занёс кулак, намереваясь ударить. Хван зажмурил глаза, ожидая боли.Но удар так и не последовал. Рука дрогнула и опустилась.Внутри лидера бушевал хаос. Разные чувства смешались в жгучую смесь: боль, обида, зависть, усталость, гнев, бессилие. — Я ненавижу себя. Ненавижу всех. Ненавижу этот мир за то, что красота ценится больше, чем труд. За то, что я - всегда в тени. — Горький, едкий ком подступил к горлу, и казалось, ещё немного - и яд вырвется наружу.Он посмотрел на дрожащее от страха тело Хвана. Даже сейчас, когда тот был напуган и унижен, он выглядел безупречно. Чертовски красивым. Слишком красивым.«Как же хочется опорочить. Испачкать. Осквернить этот идеальный сосуд, чтобы мир наконец увидел - что он тоже не идеален.»Чан тяжело выдохнул, чувствуя, как тьма внутри подталкивает его к грани.Он опустился к Хëну и резко вцепился зубами в кожу на его шее, оставляя болезненный след.— Ах! Что ты делаешь? Мне больно! — Хёнджин вскрикнул, хватаясь за рубашку лидера, пытаясь оттолкнуть его.Но Чан был гораздо сильнее. Его руки сжали запястья парня так, что те онемели.— Не дергайся, — прорычал он сквозь зубы, оставляя новые, яркие отметины на белой коже.Хван стонал от боли, извиваясь, пытаясь вырваться из хватки. Но чем сильнее он сопротивлялся, тем больше Банчан сжимал его, словно намеренно причиняя ещё больше страданий.В его движениях не было ни капли нежности - только злость и желание доказать своё превосходство. Каждый новый след на коже Хёнджина становился печатью ярости лидера, его криком о боли, которую он не мог высказать словами.Раскрасив "кровавыми поцелуями" грудь парня, Чан резко сорвал с него штаны вместе с боксерами. — Нет! Чан-и хëн прошу тебя, не надо! — испуганный и заплаканный Хван пытался сопротивляться, но получил ещё одну пощёчину. — Лежи смирно, или я тебя ударю! — Прорычал лидер. Его слова и действия сильно ранили  Хëнджина. Сотрясаясь от страха, он зажмурил глаза, сдерживая слезы. Банчан сел между его ног и стал оставлять укусы на светлых бёдрах, медленно приближаясь к паху. Совсем потеряв над собой контроль, лидер смазал средний палец слюной и резко ввёл его в анус Хвана. Тот завопил от неожиданности.— Нет! Крис, стой! — с новой силой залившись слезами, Хëнджин попятился назад, но наткнулся на изголовье кровати. Сердце колотилось так, что готово было вырваться из груди. Чан двинулся вперед, взгляд его был безумным. — Думаешь, что сможешь так просто сбежать от меня? — его голос был низким и холодным. Он резко схватил парня за бедро, вдавив пальцы так сильно, что тот закричал от боли. — Пожалуйста, прошу, не надо! — взмолился Хван. — Не кричи, — прорычал Банчан, — иначе будет хуже.Его рука резко скользнула к горлу Хёнджина и сжала его, не давая вздохнуть. Парень захрипел, вцепившись в запястье лидера, но силы были неравны.— Смотри на меня! — Чан встряхнул его, будто куклу. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент. Запомнил, кто здесь главный!Медленно пройдясь рукой по мошонке, он продолжил насиловать Хëна пальцем. Слёзы градом стекали по щекам младшего, размывая всё перед глазами. В груди поселилось тяжёлое чувство опустошения, будто внутри что-то сломалось.Грубые руки Банчана безжалостно впивались в его кожу, оставляя на ней тёмные, болезненные следы, которые будут напоминать о случившемся ещё долгое время. Каждый новый синяк был как клеймо - немой след его ярости.Хёнджин лишь хрипло выдыхал, не в силах сопротивляться, чувствуя, как силы покидают его тело.Грубые пальцы проникали внутрь, всë сильнее растягивая нежное нутро. Прикусив губу, он сдерживал всхлипы и стоны. Изначально Чан был очень груб, но потом стал входить нежнее, задевая простату. Почувствовав приятные ощущения, Хван прогнулся в спине и прикрыл рот рукой. Ему было ужасно стыдно и мерзко, но тело поддавалось этим истязаниям. — Я смотрю тебе стало приятно? — Скалясь произнес Банчан. — У тебя даже встал. — он взял член Хëна и стал медленно ласкать его рукой. — Прошу, Чан-и хëн, не надо... — Почти шёпотом умолял тот, пряча красное, заплаканное лицо. — Не дергайся! — Лидер раздвинул бëдра парня и резко вошёл в него.Хëнджин закричал, но тот закрыл его рот рукой. Медленно двигаясь внутри, Банчан не отводил взгляда от испуганных глаз парня. Его движения были выверенными, угрожающими. Медленные толчки заставляли Хвана дрожать. Крепко прижимая к кровати, лидер стал входить глубже, задевая чувствительные точки. Хëнджина затрясло от экстаза, он сжимал под собой простыни и сладко стонал. Ему не хотелось этой близости, но плавные движения заставили голову кружиться.Новые ощущения обжигали, взрываясь сладким удовольствием в каждой клеточке. Их горячие тела слились в едином ритме, оставляя на коже липкий след пота и разгорающегося желания. В комнате стоял плотный, пьянящий запах секса, перемешанный с их хриплым дыханием и сдавленными стонами.Хван стонал, цепляясь за простыни, когда волна жара накрыла его. Он кончил, громко выдохнув, и его тело задрожало в судорогах оргазма. Горячая струя вырывалась рывками, а мышцы сжимались до боли. Банчан, чувствуя, как парень под ним теряет себя, оскалился в довольной улыбке и ускорил темп, двигаясь всё грубее и глубже, пока не вбился до самого основания.Несколько резких толчков - и он тоже кончил, зарычав от наслаждения. Горячее семя обильно выплескивалось, растекаясь внутри, а тело под ним сладко изгибалось, принимая каждый его рывок.Обоих накрыла усталость. Чан, ощущая, как силы покидают его, рухнул рядом, прижимая к себе всё ещё дрожащего друга. Их дыхание постепенно успокаивалось, и, чувствуя, что больше не в силах сопротивляться, лидер закрыл глаза и провалился в сон.

Хёнджин лежал неподвижно, уставившись в потолок. Мысли путались, словно утонули в густом тумане, а тело пробивала мелкая дрожь, не то от холода, не то от опустошения. Послеоргазменная нега таяла, уступая место глухой боли, расползающейся из груди к горлу.Он зажмурился, но удержать её не смог - из глаз хлынули слёзы. Горячие, обжигающие, они скатывались по щекам, оставляя солёные дорожки. Он прижал ладони ко рту, пытаясь заглушить рвущийся наружу крик, но сдержанный всхлип всё равно сорвался. Внутри что-то рвалось на куски, а в голове звучала лишь одна мысль - «Как он мог?»Собрав остатки сил, Хван сел, обхватив себя за плечи, словно защищаясь от невидимой угрозы. Несколько секунд просто сидел, слушая, как бешено колотится сердце. Потом медленно поднялся, машинально оделся, собрал свои вещи. Не оглядываясь, не оставляя ни звука, тихо, почти призраком, вышел из комнаты, оставив за спиной лишь тяжёлую тишину.

- - -

На следующий день Чан так и не появился на репетиции.Сначала ребята решили, что он просто задерживается, но время шло, а его всё не было, и тревога начала нарастать.Переглянувшись, они отправились к нему.Открыв дверь в его комнату, парни увидели, что лидер крепко спит, почти не двигаясь, будто вырубленный. Его дыхание было ровным, а под глазами залегли глубокие тени. Никто не решился его будить — все понимали, насколько он вымотан. Измученный работой и грузом переживаний, Банчан проспал целые сутки. Организм наконец взял своё, отключив его от всего, что так давило в последние дни.Только утром следующего дня Чан проснулся. Он, как всегда, первым делом принял душ, смывая остатки усталости, и направился в гостиную. Там, на диване, Хан, Феликс, Айен и Чанбин ожесточённо спорили, играя в PlayStation. Их смех и выкрики заполняли пространство.Когда лидер вошёл, ребята заметили его сразу. Радость вспыхнула на их лицах, и мгновение спустя они уже окружили его, обнимая крепко, будто боялись потерять. Восторженные возгласы, смех и облегчение наполнили комнату, привлекая остальных.На шум прибежали Сынмин и Минхо, а следом, чуть медленнее, вошёл Хёнджин. Его взгляд задержался на Чане — короткий, почти неуловимый, но в нём было слишком много несказанного.Повернувшись, Банчан встретился взглядом с Хваном — и его будто ударило волной холода. В груди что-то болезненно дрогнуло, а перед глазами, как киноплёнка, пронеслись воспоминания: крики, тьма, мольбы. Он надеялся, что это было всего лишь кошмарным сном, но реальность оказалась слишком отчётливой, чтобы её отрицать.Лидер резко поднял руку, останавливая ребят, и медленно подошёл к Хёну. Собрав остатки храбрости, Банчан осторожно взял его за руку и задрал рукав.На бледной коже запястья проступали зловещие синеватые следы от пальцев — немое свидетельство боли.Хёнджин, почувствовав, как по спине пробежал ледяной страх, застыл, не в силах пошевелиться. Он следил за каждым движением лидера, и от этого напряжения время, казалось, замерло.От увиденного тело Чана будто пронзила молния. Синие следы на запястье друга стали для него ударом, который выбил почву из-под ног. Руки предательски задрожали, дыхание стало рваным. Он поднял взгляд на Хёнджина — в глазах застыл ужас, смешанный с болью, а слёзы предательски защипали. Горло сжало так, что невозможно было произнести ни слова.Словно потеряв равновесие, он отшатнулся и рухнул на пол. Ребята бросились к нему и подхватили под руки, но Банчан уже не слышал их голосов — в ушах стоял лишь гул, мир расплывался.В груди всё болезненно сжалось, боль в висках нарастала, воздуха не хватало, будто кто-то сжимал горло невидимой петлёй. Подступающая тошнота накрыла его волной. Сорвавшись с места, он вырвался из рук членов команды и, спотыкаясь, добежал до уборной.Дверь захлопнулась, отрезав его от внешнего мира.

Банчан упал на колени, и его вырвало — не только от физической тошноты, но и от отвращения к самому себе. Желчь обожгла горло, оставив во рту горький металлический привкус. Судороги сотрясали тело, слёзы текли сами по себе, смешиваясь с холодным потом на висках. Он бил кулаком по холодной плитке — раз, другой, третий, — пока костяшки не начали саднить, и шептал сквозь рыдания:— Что же я наделал? Что же я наделал...Громкий, отчаянный крик вырвался из его груди — надрывный, полный боли, почти звериный. Он захлёбывался слюной, но продолжал кричать, будто хотел вырвать из себя всю эту тьму, что поселилась внутри. Голос срывался на хрип, связки жгло огнём, но остановиться он не мог.Отвращение к самому себе сжигало изнутри. Хотелось исчезнуть, раствориться, чтобы не видеть этого ужаса, не помнить этих синих следов на чужой коже, не чувствовать, как собственные руки всё ещё помнят хватку.Взгляд скользнул к окну. Сквозь запотевшее стекло тускло серело утреннее небо. Мысль — мгновенная и пугающе реальная — вспыхнула в сознании холодным пламенем. Там, внизу, несколько этажей, бетон и тишина. Тишина, в которой не будет ни криков, ни боли, ни этих глаз, смотревших на него с таким страхом.Пальцы непроизвольно сжались в кулак, царапая плитку сбитыми костяшками. В ушах шумело так сильно, что он не слышал ничего вокруг.

‎За дверью ребята стояли молча. Никто не решался войти. Хёнджин прижал ладони к лицу, чувствуя, как бешено колотится сердце. Внутри бушевали эмоции — страх, вина, непонимание, — но ноги словно приросли к полу. Остальные переглядывались, не зная, что делать.Тишина коридора нарушалась только приглушёнными рыданиями лидера, от которых у каждого внутри что-то болезненно сжималось. Каждый всхлип отдавался холодом под рёбрами.Не на шутку испугавшись, парни вместе с несколькими людьми из стаффа вызвали врача. Минуты ожидания тянулись бесконечно.В туалете Банчан продолжал биться в истерике: тело содрогалось от судорог, а крик уже срывался на хрип. Он то ли пытался что-то сказать, то ли просто выть от боли, застрявшей в груди.Пришедший доктор с трудом уговорил его выйти, но, заметив пустой, потерянный взгляд, действовал быстро. Сомнений не оставалось — требовалась не просто помощь, а срочная госпитализация.‎Его почти на руках довели до комнаты. Врач сделал успокаивающий укол, и через несколько минут судороги стихли. Лицо Чана расслабилось, веки тяжело опустились, и он наконец провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на временное исчезновение.— Что же с ним случилось? — тихо спросил Феликс, сидя у кровати. Он держал руку лидера, словно боялся, что тот снова исчезнет в своей боли. Пальцы осторожно гладили костяшки, сбитые в кровь о холодную плитку.Чанбин подошёл ближе, нахмурив брови:— Может, это от переутомления? Нервный срыв? — в его голосе слышалась неуверенность, словно он сам не верил в то, что говорил.Феликс тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от спящего Банчана:— Возможно... но всё же что-то тут не так... — он запнулся, вспомнив, как лидер смотрел на Хёнджина перед тем, как всё случилось.Минхо, стоявший в углу, скрестил руки на груди и заговорил твёрдо, но в голосе проскальзывала тревога:— Надо перенести все съёмки. Эту неделю он должен отдыхать. И точка.Ребята переглянулись. Сынмин прикусил губу, Айен опустил взгляд в пол, Хан замер у двери, не решаясь подойти ближе. Только Хёнджин стоял отдельно ото всех, прислонившись к стене, и смотрел куда-то в пустоту. Его лицо было бледным, а руки всё ещё слегка дрожали.В воздухе повисло молчание, полное вопросов, на которые пока не было ответов. Каждый понимал: то, что произошло с Банчаном, было гораздо глубже, чем простой стресс. И, кажется, только один человек в этой комнате знал истинную причину, но не мог заставить себя заговорить.

- - -

Трясясь от страха, Хёнджин заперся в своей комнате. Картина, которую он только что видел, не выходила из головы — застыла перед глазами, как стоп-кадр. Сердце всё ещё билось слишком быстро, ладони оставались холодными и влажными. Он сел на кровать, уткнувшись лицом в колени, и пытался осмыслить происходящее.«Что это было? Почему Чан так сорвался?»Вопросы один за другим пронзали сознание, но ответа не было. Тишина комнаты давила на уши, и в этой тишине слишком громко звучали собственные мысли.В памяти снова и снова всплывала реакция лидера на синяки — полная паники и боли, словно не Хёнджин был пострадавшим, а сам Чан. Этот взгляд, полный ужаса, эти дрожащие руки...

«Почему он так отреагировал? Ведь это он причинил мне боль, а не я ему».Хёнджин сжался сильнее, пытаясь найти логику там, где её не было. Он чувствовал, что боится Чана, но ненависти не было. Совсем. Наоборот — внутри разрасталось какое-то жалкое, щемящее чувство, будто он видел лишь вершину огромной, скрытой под водой боли. Будто Чан носит в себе что-то настолько тяжёлое, что оно уже начало разрушать его изнутри.Не найдя ответов, Хван залез под одеяло, свернулся калачиком и, всё ещё вздрагивая, уснул. Сон пришёл тяжёлый, тревожный, полный теней и чужих криков, унося его в мир, где вопросы оставались без ответов, а боль — без успокоения.

Вечером его разбудил Айен.— Пошли, съездим за продуктами, — сказал он тихо, будто боялся напугать.Они выбрались из общежития, и свежий воздух немного рассеял тревогу. Поездка в магазин, обычные разговоры и даже шутки Айена помогли Хёнджину на время отвлечься — хотя бы перестать прокручивать в голове одни и те же пугающие кадры.Позже они провели прямой эфир, стараясь не показывать поклонникам, что внутри команды всё стало иначе. Смех звучал натянуто, но даже это помогало — хоть немного, хоть на несколько минут — облегчить напряжение, висевшее в воздухе плотным одеялом.Закончив трансляцию, ребята сели играть в PlayStation. Экран мигал огнями, в комнате звучали крики от игры, и, хотя страх никуда не исчез, Хван впервые за день почувствовал, что снова может дышать спокойно. Ритмичный стук контроллера в руках, чужая суета на экране, чьи-то приглушённые споры — обычная жизнь, которая всё ещё продолжалась, даже когда всё вокруг, казалось, пошло под откос.

— Эй, Хёнджин-а, ты сегодня заходил к Чану? — в комнату заглянул Чанбин, его голос прозвучал спокойно, но взгляд был внимательным.— Эм... ещё нет... — Хван попытался говорить непринуждённо, однако лёгкая дрожь в голосе выдала его с головой.— Ладно, тогда я схожу проверю, как он. — Чанбин кивнул и, не задавая лишних вопросов, ушёл.Как только дверь закрылась, Хёнджин сжал кулаки. Лёгкая дрожь пробежала по телу. Он понимал, что боится не просто разговора с лидером — он боится увидеть в его глазах отражение того ужаса, который застал его врасплох этим утром.

Несколько дней он избегал встречи, но странное чувство вины и тревоги не давало покоя. Наконец, собравшись с духом, Хёнджин решился.Тихо открыв дверь, он вошёл.Банчан лежал на кровати, глядя в окно. Свет дневного солнца мягко освещал его лицо, делая спокойным, почти отрешённым — будто он находился где-то далеко отсюда. Тени под глазами стали ещё глубже, а кожа казалась почти прозрачной.Хёнджин замер на секунду, разглядывая его, а затем медленно подошёл, сжимая флешку в руке так сильно, что побелели костяшки. Пальцы дрожали, и он спрятал их в кулак, надеясь, что Чан не заметит.— Держи, — произнёс он тихо, почти шёпотом, протягивая флешку. — На ней твоя работа. Я… всё восстановил.Он отвёл глаза в сторону, не решаясь встретиться взглядом с Чаном. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Внутри всё сжалось от страха, но и от какой-то странной надежды, что этот жест хоть немного облегчит страдания их обоих — или хотя бы разорвёт эту тягучую, неловкую тишину, что повисла между ними.Банчан медленно повернул голову. Их взгляды встретились — коротко, но в этом мгновении было больше, чем могли бы сказать любые слова. Тишина наполнилась всем тем, что они оба не решались произнести вслух.Лидер молча взял флешку, задержав руку Хёнджина на миг дольше, чем нужно. Тёплые пальцы чуть коснулись его ладони, и от этого мимолётного прикосновения по спине Хвана пробежал холодок — не страх, а что-то другое, чему он пока не мог подобрать названия.— Спасибо, — его голос прозвучал хрипло, но искренне.Хёнджин слегка кивнул и сделал шаг назад, не зная, что сказать дальше. Тишина в комнате была тяжёлой, но уже не такой пугающей, как раньше. Он уже повернулся, собираясь уйти, когда вдруг почувствовал, как Чан резко схватил его за руку.— Постой! — голос Банчана сорвался, почти умоляя.Испуганно обернувшись, Хён встретился с его взглядом. Лидер тут же отпустил руку, будто обжёгшись, и опустил глаза.— Прости... — выдохнул он, едва сдерживая дрожь в голосе.Чан поднялся с кровати и, не обращая внимания на растерянный взгляд Хёнджина, опустился перед ним на колени. Его плечи дрожали, а слёзы уже блестели на ресницах, готовые сорваться в любую секунду.— Я знаю, что не заслужил твоего прощения, — слова срывались с губ, будто он вырывал их из себя с кровью. — Я знаю, что сотворил непоправимое, но, поверь... я искренне раскаиваюсь.Он закрыл лицо руками, голос дрожал, срываясь на хрип:— Мне больно осознавать, что я смог совершить подобное. Я никогда не прощу себя за это.Слёзы потекли по его щекам, тяжёлыми каплями падая на пол. Он через силу заставил себя поднять взгляд на друга — в глазах плескалась такая отчаянная боль, что у Хёнджина перехватило дыхание.— Ты можешь ненавидеть меня, можешь ударить, я пойму... — голос Чана сорвался в беззвучный всхлип. — Я приму всё. Только... только не молчи.Он замер на коленях, опустив голову, сжимая и разжимая дрожащие пальцы, и ждал. Ждал приговора, боясь вновь поднять глаза и увидеть в них тот самый страх, который сам же туда и поселил.Хёнджин стоял неподвижно, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его голос был холоден, но в глубине, где-то на самом дне, пряталась боль — он сам пытался её заглушить, но она просачивалась сквозь каждое слово.— Я не буду бить тебя. И не буду ненавидеть. — Он сделал паузу, и взглянул прямо в робко поднявшиеся глаза лидера. Взгляд был пустым, чужим, будто смотрел сквозь Чана, а не на него. — Ты сделал мне больно не физически. Ты ранил мои чувства. Я и подумать не мог, что близкий человек способен так унизить меня.Слова резали воздух, как лезвие. Каждое падало на плечи Банчана неподъёмной тяжестью.— Я не могу не простить тебя — нам придётся работать вместе. Но запомни, Чан... впредь не прикасайся ко мне. Даже не подходи.С этими словами Хёнджин развернулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал для Чана громче выстрела.

Банчан остался один. Он всё ещё стоял на коленях, не в силах пошевелиться. Его слёзы продолжали капать на пол, оставляя на деревянных досках тёмные влажные пятна, а в груди разрасталась пустота — огромная, холодная, поглощающая всё вокруг. Свет за окном померк, краски поблёкли, звуки исчезли. Осталась только тишина и это грызущее чувство потери, от которого хотелось выть в голос.Но он молчал. Просто молчал, глядя в одну точку на двери, за которой только что исчез человек, которого он, кажется, только сейчас понял, как сильно боится потерять.

- - -

Сохранять невозмутимость и делать вид, что всё по-прежнему, оказалось сложнее всего.На публике парни продолжали улыбаться, шутить, иногда даже обниматься перед камерами — актёрского мастерства им было не занимать. Они умели создавать иллюзию дружеской атмосферы, в которой фанаты видели привычную команду.Но за кулисами всё было иначе. Наедине друг с другом они старались не оставаться: молчание становилось слишком тяжёлым, а взгляды — слишком болезненными. Воздух между ними будто загустел, превращаясь в невидимую стену, которую никто не решался разрушить.Хёнджин, пытаясь стереть воспоминания, которые жгли изнутри калёным железом, решился на радикальный шаг — состриг свои длинные, ухоженные волосы. Пряди падали на пол полотняными лентами, унося с собой часть той ночи, часть того страха, часть того унижения. В зеркале на него смотрел уже другой человек: с коротким колючим «ёжиком», будто вместе с волосами он отрезал кусок своей боли. Он провёл ладонью по затылку, чувствуя непривычную лёгкость и пустоту одновременно.

Банчан же уходил в тренировки, изматывая себя до изнеможения, словно физическая боль могла заглушить ту, что сидела внутри. Он гонял себя до тех пор, пока мышцы не начинали гореть огнём, пока дыхание не сбивалось, а ноги не подкашивались. Но это не помогало. Как только наступала тишина, мысли возвращались с удвоенной силой.Каждую ночь он ложился в постель с одними и теми же вопросами, что терзали его после срыва:«Как я мог? Зачем я это сделал? Я отвратителен...»Они вгрызались в сознание, не давая уснуть, заставляя ворочаться до утра и встречать новый день с тяжёлой головой и пустотой в груди. Иногда он сжимал простыню до побелевших костяшек, сдерживая крик, который рвался наружу. Но кричать было нельзя. Кричать значило признать, что он больше не справляется.

В конце концов он понял: сам он не разберётся. Ему хотелось понять, что стало причиной его действий, что сломало его. Почему он не смог остановить себя тогда? И из-за чего рассудок так сильно его подвёл?

В JYP отреагировали быстро — помогли найти лучшего психотерапевта, заключив с ним договор о неразглашении. Никто не должен был узнать, через что проходит артист. Репутация группы, карьера, будущее — всё это висело на волоске, и одна неосторожная утечка могла разрушить всё, что они строили годами.И вот, в один из вечеров, Чан впервые переступил порог кабинета. Тёплый свет, мягкое кресло, запах спокойствия — всё вокруг будто говорило, что здесь он в безопасности. Каждая деталь дышала принятием: приглушённые тона стен, пушистый плед на спинке дивана, тихая расслабляющая музыка, льющаяся откуда-то сверху.Человек приятной внешности, с мягкой улыбкой встретил его. Врач не спешил, не давил — просто смотрел открыто и спокойно, давая пространство и время.— Добрый вечер, Кристофер. Вы готовы рассказать, что привело вас ко мне? — тихо спросил он, внимательно глядя на него.Банчан сжал кулаки, опустил взгляд и глубоко вдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Впервые за долгое время он решился заговорить о том, что так долго скрывал ото всех...Тишина затянулась на несколько секунд, прежде чем он разжал побелевшие пальцы и поднял глаза.— Я... — голос сорвался, пришлось прокашляться и начать заново. — Я свовершил большую ошибку... Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает знакомый ком, а глаза начинает жечь от непролитых слёз.Раскрыться перед малознакомым человеком было невероятно сложно, даже если этот человек — врач, обязанный хранить тайну.Каждый раз, приходя на сеанс, Чан чувствовал, как страх цепляется за него изнутри холодными пальцами. Мысль о том, что правда может однажды просочиться наружу и разрушить всё, что он строил годами, пугала сильнее, чем любые воспоминания. Она висела над ним дамокловым мечом, заставляя взвешивать каждое слово, прежде чем выпустить его в пространство кабинета.Но он по-прежнему продолжал ходить.Дважды в неделю он переступал порог этого кабинета, садился в то самое кресло и постепенно учился отпускать боль, которая разъедала его изнутри, точно кислота. Сначала слова давались с трудом — приходилось вытаскивать их клещами, давясь стыдом и отвращением к самому себе. Но врач слушал. Не осуждал, не перебивал, не округлял глаза в притворном ужасе. Просто слушал — и кивал, помогая распутывать этот клубок боли, вины и непонимания.С каждым разговором становилось чуть легче дышать. Чуть проще смотреть в зеркало по утрам. Чуть меньше хотелось разбить кулаки о стену, когда мысли становились невыносимыми.Это не было исцелением — до него ещё предстоял долгий путь. Но это было начало. Маленький, робкий шаг к тому, чтобы однажды перестать бояться самого себя.

Так прошло три месяца.За это время он понял: прятать самую страшную правду больше нет сил. Сегодня он наконец решился.Зайдя в кабинет, Банчан глубоко вдохнул, словно собирался прыгнуть в холодную воду, и громко выдохнул, пытаясь прогнать дрожь.— Добрый вечер, — врач оторвался от бумаг и посмотрел на него внимательным взглядом. — Я вижу, вы сегодня настроены серьёзно.Крис кивнул. Его глаза были мрачными, но в них читалась решимость.— Да. Думаю, я готов рассказать вам то, что меня тревожит на самом деле. Это не даёт мне спать по ночам.Он опустился в кресло, сжав подлокотники так, что побелели костяшки пальцев.— Хорошо, — мягко произнёс врач, доставая блокнот и ручку. — Вы можете высказать всё, что вас беспокоит. Здесь вы в безопасности.Банчан закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. В груди всё сжалось, дыхание стало тяжёлым. И всё же он заговорил:— Три месяца назад я сделал то, что не могу себе простить...Он поднял взгляд на врача. Голос дрогнул, но он продолжил:— Я причинил боль человеку, которого должен был оберегать. И теперь я не знаю, смогу ли когда-нибудь искупить это. Он был для меня дорог. — голос Банчана сорвался, едва слышно, но врач уловил эту дрожь. — Я всегда считал его близким человеком, другом, братом... Тем, кого нужно защищать, а не ломать.Он нервно провёл руками по лицу, будто пытаясь стереть воспоминания, въевшиеся под кожу.— До того вечера... я бы жизнь отдал, лишь бы с ним ничего не случилось. А потом что-то во мне будто сломалось. Будто это стал не я.Доктор внимательно слушал, не перебивая, а его взгляд оставался сосредоточенным, словно он пытался разложить всё услышанное на кусочки, чтобы собрать заново в правильном порядке.— Вы говорите, что в момент произошедшего чувствовали себя... не собой? — врач сделал пометку в блокноте, мельком взглянув на Чана поверх очков. — Было ли это состояние похоже на потерю контроля или скорее на расщепление личности? Может быть, вы испытывали сильный стресс до этого события? Вспомните, что происходило в вашей жизни в те дни.Банчан замер, прокручивая в голове те самые дни. Репетиции, съёмки, нехватка сна, постоянное давление, чувство ответственности за каждого члена группы, бессонные ночи за работой, которую никто, кроме него, не сделает... А потом — тот вечер. Усталость, накопившаяся за месяцы, сорвала стоп-кран.— Я был... истощён, — выдохнул он, наконец подбирая слово. — Не просто уставшим. Истощённым до такой степени, что перестал чувствовать границы. Между сном и реальностью. Между контролем и... этим.Врач кивнул, продолжая записывать.— И давно вы живёте в таком ритме, Кристофер?Чан горько усмехнулся, опуская взгляд на свои дрожащие пальцы.— С тех пор, как стал лидером. То есть... всегда. В тот вечер я совсем потерял контроль. — он тяжело выдохнул, и этот выдох, казалось, забрал часть его сил. — Я был вымотан, сильно нервничал. Съёмки, концерты, ответственность... но это не оправдание моим поступкам.Он опустил голову, сжимая руки до боли, до побелевших костяшек.— В тот момент перед глазами будто потемнело. Я не помню деталей, только вспышки. И это страшнее всего — то, что я смог причинить такую боль, даже не осознавая, что делаю.Слёзы снова навернулись на глаза, но Чан не пытался их сдерживать. Они просто текли по щекам, падая на сжатые кулаки.— Когда я увидел синяки на его запястьях... меня вырвало. Хотелось умереть, лишь бы стереть это из памяти. Но мысль о том, что моя смерть сделает только хуже, остановила меня.Доктор кивнул, делая пометки в блокноте, и спокойно спросил:— То, что вы описываете, похоже на диссоциативное состояние. Вы говорите, что чувствовали себя как во сне, а воспоминания вернулись позже. Это распространённая реакция психики на запредельный стресс.Банчан вскинул на него взгляд, полный боли:— Что со мной не так? Почему я сделал это?— Это мы и должны выяснить, — мягко ответил врач. — Иногда подобные состояния возникают из-за травм, сильного давления, подавленных эмоций. Вы не монстр, Кристофер. Но чтобы больше этого не повторилось, нам нужно разобраться в корне проблемы.Чан сжал губы, сдерживая всхлип.— А если уже поздно?— Никогда не поздно, если вы осознаёте проблему и хотите измениться. — Врач посмотрел на него спокойным, тёплым взглядом. — Расскажите мне о том человеке, что происходило между вами за дни до этого события. Что-то могло спровоцировать ваш срыв?— Я всегда относился к нему очень хорошо, — голос Банчана стал тише, будто он боялся признаться самому себе. — Так же, как и ко всем другим мемберам. Мы ладили.Он провёл ладонью по лицу, вытирая слёзы, и на секунду задумался, будто что-то вспоминая. Что-то, что прятал глубоко внутри даже от самого себя.— Я всегда восхищался его красотой, — сказал он, чуть дрогнув. — И... в чём-то даже завидовал. Он казался идеальным. У него получалось быть лёгким, свободным, настоящим... таким, каким я не мог себе позволить быть.Доктор слегка наклонил голову, внимательно слушая. Его взгляд оставался спокойным и принимающим.— То есть вы испытывали к нему не только дружеские чувства, но и... некое восхищение, возможно, смешанное с ревностью?— Да, возможно. — Крис тяжело выдохнул. — Я всегда был лидером, на мне вся ответственность. А он... мне казалось, что он просто жил. Смеялся, шутил, был собой. Иногда я ловил себя на мысли, что хочу быть таким же, но не могу.Он опустил взгляд, его руки дрожали всё сильнее.— Иногда мне было страшно, что я чувствую слишком много. Может быть, где-то глубоко я даже...Банчан запнулся, но врач мягко подбодрил:— Вы можете говорить открыто. Здесь нет осуждения. Совсем.— ...может быть, я даже любил его, — выдавил он из себя почти шёпотом. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и невыносимое. — И, возможно, именно поэтому всё случилось. Потому что это чувство превратилось в нечто неправильное. Внутри меня всё кипело, а выхода не было. И в тот вечер... оно просто вырвалось. Но не любовью — болью.В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тихим звуком ручки, скользящей по бумаге, и тяжёлым дыханием Чана.— Ваши слова очень важны, Кристофер, — сказал врач после долгой паузы. — Чувства, которые вы так долго подавляли, могли накопиться и вырваться наружу в разрушительной форме. Но то, что вы сейчас признаёте их — это первый шаг к тому, чтобы больше этого не повторилось.Чан закрыл глаза и прошептал одними губами:— А если он никогда меня не простит?— Тогда, для начала, вы должны простить себя, — спокойно, но твёрдо ответил врач. — Без этого вы не сможете жить дальше. Прощение себя — не оправдание тому, что вы сделали. Это признание того, что вы готовы стать лучше. И только так вы сможете когда-нибудь снова посмотреть ему в глаза — без страха, без стыда, без этой разъедающей вины.Банчан молчал, переваривая услышанное. Слёзы всё ещё катились по щекам, но в груди впервые за долгое время что-то дрогнуло. Что-то похожее на крошечный лучик света в кромешной тьме.

- - -

Все три прошедших месяца Хёнджин пытался вытеснить из памяти то, что произошло. Днём он держался уверенно, улыбался, тренировался вместе с другими, но ночью... ночью всё возвращалось.Каждую ночь его преследовали навязчивые сны — слишком яркие, слишком реальные. В них он снова чувствовал жаркие объятия Чана, силу его рук на шее, тяжёлое дыхание у своего уха. Но в этих снах всё было иначе: страх смешивался с чем-то тёмным, тягучим, запретным. Хватка становилась не только пугающей, но и... желанной.Просыпаясь, он ощущал, как тело предательски откликается на эти призрачные прикосновения, будто они были реальными. Сердце колотилось где-то в горле, простыни сбивались от лихорадочных движений, а кожа горела, требуя продолжения.Это нельзя было объяснить простой реакцией на травму. Его тело будто жило отдельной жизнью, не желая подчиняться голосу разума. Мысли путались, смешивая страх и странное, болезненное влечение в один липкий, невыносимый коктейль.Он стал ненавидеть себя за это.Каждый раз, когда желание становилось невыносимым, Хёнджин пытался найти облегчение, скрываясь под одеялом в тишине ночи. Зажмурившись, он позволял воспоминаниям затопить сознание — и тело отзывалось на них с пугающей готовностью. После — его охватывал ледяной стыд, оставляя после себя липкое послевкусие ненависти к самому себе.Излившись в кулак, он лежал, тяжело дыша, глядя в темноту потолка, и спрашивал себя:«Почему я жажду того, кто причинил мне боль? Что со мной не так?»Ответа не было. Только тишина и мерное тиканье часов, отсчитывающих минуты до нового утра, нового дня, новой улыбки для камер.Он пытался отвлечься — работал до изнеможения, шутил громче обычного, общался с фанатами с удвоенной нежностью. Но стоило ему закрыть глаза, как кошмары возвращались. И с каждым разом они становились не только страшнее, но и... желаннее.Хёнджин больше не понимал, где заканчивается жертва и начинается соучастник. Где заканчивается страх и начинается голод. И эта раздвоенность разъедала его изнутри быстрее, чем любая физическая боль.

От этих навязчивых мыслей его спасали лишь гастроли. Работа заполняла каждый час, и уставшее тело падало в сон без сновидений — тяжёлый, пустой, похожий на временную смерть. В этом бегстве в труд он находил некое облегчение, не замечая, как пролетели ещё три месяца.

Когда тур наконец завершился и парни вернулись домой, каждый из них мечтал об отдыхе. Долгожданный выходной подарил возможность выдохнуть, но вместе с тишиной вернулись и тени прошлого.В первую же ночь дома кошмары настигли Хёнджина снова.Сны были такими же яркими, как и прежде — обжигающе-сладкими, пугающими, будоражащими. В них не было боли — только близость, только жар чужого тела, только тяжёлое дыхание у виска. И это было страшнее любых синяков.Он проснулся рывком, резко сев на кровати. Тело покрывала липкая испарина, дыхание сбивалось, сердце колотилось, будто он только что бежал марафон. Простыни сбились в влажный ком под пальцами.Хёнджин закрыл лицо руками, пытаясь успокоиться, но кожа продолжала гореть, а воспоминания о прикосновениях, которых не должно было быть, не отпускали. Они въелись под кожу, отравляя кровь.«Почему? Почему снова?» — мысль резала сознание, заставляя его сжаться в комок посреди кровати.В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь его учащённым дыханием. Снаружи общежитие спало — где-то за стеной посапывал Феликс, этажом выше тихо дышал во сне Чанбин. А он, охваченный стыдом и непонятной жаждой, сидел на своей кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене.Ни лечь обратно, ни найти ответы — только сидеть и ждать, пока успокоится сердце, пока перестанет гореть кожа, пока ночные видения не отступят достаточно, чтобы можно было хотя бы попытаться уснуть.Но в эту ночь сон так и не пришёл.Хёнджин понял: от этого не сбежать. Гастроли закончились, работа перестала заглушать голос подсознания. Сны не отпустят его, пока он не разберётся с тем, что происходит внутри. Пока не поймёт, почему страх и влечение так неразрывно сплелись в его душе, оставляя после себя только стыд и пустоту.

Сбросив одеяло, он почти бегом направился в душ и встал под ледяную струю. Холод пронзал до костей, заставляя тело дрожать, но не мог заглушить того жара, что расползался под кожей, прожигая изнутри. Капли барабанили по плечам, стекали по спине ледяными ручьями, а внутри всё горело, будто в лихорадке.«Лишь бы не чувствовать. Лишь бы стереть эти мысли».Мысли не унимались. Они возвращали его туда — в объятия, которые он не мог забыть, в прикосновения, что одновременно пугали и манили. Каждый раз, закрывая глаза, он видел одно и то же: чужие руки, чужое дыхание, чужую силу, от которой невозможно было оторваться.Переодевшись в тренировочную одежду, Хёнджин тихо вышел из комнаты, стараясь не разбудить остальных. Коридор был погружён в полумрак, и его шаги звучали слишком громко в ночной тишине. На часах было два часа ночи — весь мир вокруг спал, кроме него.В репетиционном зале он включил тусклый свет, чтобы тени не казались такими глубокими, и запустил плейлист с мягкой, почти неслышной музыкой. Она еле-еле касалась пространства, как шёпот, как дыхание, как те самые сны, от которых он пытался сбежать.Хёнджин встал в центр зала, глубоко вдохнул. Первые движения были неуверенными, скованными, но с каждым новым шагом напряжение, что жгло его изнутри, начало отступать. Плавно, нехотя, будто выпуская когти, оно уступало место танцу.Тело двигалось само, словно исповедовалось без слов. Плавные линии танца превращались в крик — о боли, о страхе, о желании стереть себя до основания, оставить только пустую оболочку без памяти и чувств. Он танцевал так, будто пытался вырвать из себя всё то, что прятал глубоко внутри: каждый запретный образ, каждый стыдливый отклик тела, каждый ночной кошмар, ставший слишком желанным.Музыка заполняла пустоту, разум растворялся в ритме, но глубоко, под маской хореографии, всё ещё бился зов. Зов, который он не хотел слышать. Зов, жаждущий тех самых прикосновений, которых он боялся больше всего.Движения становились всё отчаяннее, всё резче. Он падал на пол и снова поднимался, чувствуя, как горят мышцы, как сбивается дыхание, как пот заливает глаза. Физическая боль приносила облегчение — чистое, понятное, не стыдное.И в этот момент Хёнджин понял: от себя не убежишь, даже танцуя до изнеможения. Потому что, когда музыка стихнет и тело упадёт без сил, в голове снова зазвучит тишина. А в тишине всегда возвращаются сны.Он замер в центре зала, тяжело дыша, глядя на своё отражение в зеркальной стене. На него смотрел чужой человек — с мокрыми от пота волосами, с лихорадочным блеском в глазах, с губами, искусанными в попытке сдержать крик.— Кто ты? — прошептал Хёнджин своему отражению.Но отражение молчало...

В этот момент Банчан, как и всегда, не спал. Ночь — единственное время, когда студия принадлежала только ему, когда мысли текли свободнее, когда можно было не прятать усталость за улыбкой. Но сегодня его внимание отвлёк странный звук, доносившийся из коридора. Музыка? Тихая, почти призрачная, но такая неуместная в два часа ночи.Он отложил ручку, бесшумно встал и тихо пошёл на звук.Приоткрыв дверь репетиционного зала, он замер.В полумраке, среди мягкого света и танцующих теней, двигался Хёнджин. Его пластика была полна боли и чего-то необъяснимого — почти хищного, почти отчаянного. Каждое движение рождалось не из хореографии, а из самой глубины существа, словно тело кричало о том, что невозможно было сказать словами.В этот момент он был красив, как никогда — каждый изгиб тела говорил о страдании и скрытом желании, о борьбе, которую он вёл сам с собой. Чан невольно задержал дыхание, боясь спугнуть это хрупкое, почти интимное действо.Он хотел уйти, не мешая, но взгляд был намертво прикован к танцующему силуэту. Ноги словно приросли к полу. И в этот миг его нога предательски дрогнула, ударившись о дверной косяк.Глухой стук нарушил идиллию, разрезав тишину, как нож.Хёнджин резко остановился, тяжело дыша, и повернул голову в сторону двери. Грудь вздымалась, пот блестел на висках, глаза лихорадочно сверкнули в полумраке.— Кто здесь? — голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение — струна, готовая лопнуть в любой момент.Дверь дёрнулась и тут же захлопнулась. Но Хван уже бросился к ней, резко распахнув.За дверью, в растерянности, стоял Крис. Бледный, с тёмными кругами под глазами, с ручкой, зажатой в побелевших пальцах — будто его застали за чем-то постыдным.— П-прости, — пробормотал он, опуская глаза. — Я не хотел тебя тревожить. Я сейчас же уйду.Он уже сделал шаг назад, готовый исчезнуть в темноте коридора, как тень, но Хёнджин неожиданно схватил его за руку.Пальцы сомкнулись на запястье. Это прикосновение обожгло обоих.— Не уходи, — выдохнул Хёнджин, и в его голосе смешалось столько всего, что Чан не смог бы разобрать и за час. — Не уходи, Чан.Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Ночь смотрела на них из тёмных углов коридора, ожидая, что будет дальше.Банчан удивлённо замер. Хёнджин потянул его внутрь, закрыл дверь и повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. В комнате словно стало ещё тише, воздух будто сгустился, превратившись в невидимую стену между ними.Хван встретил растерянный взгляд. В глазах лидера читалось недоумение, а в его собственных — пламя, которое он больше не мог скрывать. Оно вырывалось наружу, сжигая последние остатки стыда и самоконтроля.От одной лишь мысли, что они сейчас наедине, в закрытой комнате, внутри Хёнджина всё вспыхнуло с новой силой. Сердце заколотилось где-то в горле, дыхание стало тяжёлым, рваным, а тело отзывалось жаром, который невозможно было подавить. Кожа горела в предвкушении прикосновений.Он сделал шаг ближе.И ещё один.Между ними почти не осталось воздуха. Только горячее дыхание, только стук двух сердец, только тишина, готовая взорваться в любую секунду.Хёнджин еле сдержал болезненный стон от того, как возбуждение распирало тело, требуя выхода. Сделав ещё полшага вперёд, он подошёл вплотную к молча стоявшему Чану. Его взгляд был затуманен, зрачки расширены, дыхание сбивалось, срываясь на хрип.Взяв руку лидера, он медленно положил её себе на шею. Холодные пальцы коснулись разгорячённой кожи, и по телу Хвана пробежала дрожь — не от страха, от предвкушения.— Пожалуйста, сожми, — прошептал он, голос дрожал, но в нём звучала требовательная, почти истерическая нотка. — Сожми так же сильно, как тогда.— Что? — Банчан замер, ошарашенный услышанным. Глаза расширились от ужаса и непонимания. — Хёнджин-а, ты... ты понимаешь, что говоришь?— Сожми! — в голосе Хвана прорезалась настойчивость, граничащая с отчаянием. Пальцы сильнее сжали руку Чана, не позволяя отдёрнуть.— Нет, я не могу этого сделать. — Крис резко отдёрнул руку, будто обжёгшись, и отшатнулся назад, вжимаясь спиной в стену. — Я не могу. Не проси меня об этом.Но Хёнджин, словно не слыша, снова схватил его за запястье и резко прижал спиной к стене, нависая сверху. Его глаза сверкали безумием и отчаянием — в них плескалась такая бездна боли, что у Чана перехватило дыхание.— Ты можешь! — крикнул он, и по залу разнеслось пугающее эхо, отражаясь от зеркальных стен. — Сделай это! Оставь на моём теле болезненные следы! Возьми меня силой!Каждое слово падало на плечи Банчана неподъёмной тяжестью.— Пусть мне будет больно! — голос Хёнджина сорвался на всхлип. — Пусть хоть что-то будет реальным! Я не хочу больше этих снов, где ты... где ты нежный! Я хочу чувствовать! Понимаешь? Чувствовать!Сердце Банчана сжалось в ледяной ком. Он смотрел на друга, не веря происходящему. Это был не тот Хёнджин, которого он знал. В его глазах смешались страсть, боль, мольба и что-то ещё — тёмное, надломленное, от чего становилось по-настоящему страшно.— Хёнджин-а... — выдохнул Чан, не в силах подобрать слов. Он видел, как тот дрожит, как горят его глаза, как губы кривятся в попытке сдержать крик. — Посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри на меня внимательно.Он осторожно, боясь спровоцировать, поднял свободную руку и коснулся щеки Хвана — мокрой от слёз, горячей, почти лихорадочной.— Это не я тебе нужен, — тихо сказал он, чувствуя, как собственный голос предательски дрожит. — Ты не меня хочешь. Ты хочешь наказать себя за то, что чувствуешь. Но это не выход, слышишь?Хёнджин замер, глядя на него расширенными глазами.— Тогда что ты предлагаешь делать? — прошептал он одними губами. — Скажи мне, Чан. Потому что я больше не могу.— Приди в себя? — голос Чана сорвался, дрогнул. Он крепко схватил младшего за плечи, удерживая, чтобы тот не сделал чего-то непоправимого. — Это не выход. Слёзы предательски защипали глаза. Мысль о том, что он своим грязным поступком сломал психику друга, болезненно сдавливала виски, разрывая голову изнутри.Хёнджин дышал тяжело, почти рыча, в его взгляде читалась не только жажда, но и глубокая рана — та, что кровоточила каждую ночь, не давая забыть.— Ты не понимаешь... я хочу этого. — его голос сорвался на дрожащий шёпот, полный отчаяния.— Нет. — твёрдо произнёс Чан, в его голосе проскользнуло отчаяние. — Я больше ни за что не сделаю тебе больно.Он смотрел прямо в глаза Хвана, будто пытаясь достучаться до него сквозь эту стену боли и желания, что выросла между ними.— Ни за что, слышишь? — повторил он, сжимая плечи друга, удерживая его от падения в пропасть, куда тот сам себя толкал.Хёнджин с силой сократил расстояние до минимума, и их дыхание смешалось в едином горячем ритме. Его взгляд был пылающим, губы дрожали, но в голосе звучала пугающая твёрдость:— А что, если я скажу, что действительно хочу этого? Хочу этой боли?Он взял руку Банчана и прижал к себе — к тому месту, что выдавало всё без слов. Твёрдый член дёрнулся от прижатой к нему ладони, посылая импульс жара через тонкую ткань спортивных штанов.Крис застыл. Его сердце забилось где-то в горле, а в груди поднималась буря из страха, желания и липкой, разъедающей вины.— Хёнджин-а... — его голос сорвался, когда пальцы ощутили жар чужого тела сквозь преграду ткани. Он должен был отдёрнуть руку. Должен был остановить это безумие. Но тело не слушалось.— Трогай меня, прошу... — прошептал Хёнджин, прижимаясь к нему ещё сильнее, вжимаясь в ладонь, требуя большего. — Я хочу, чтобы ты заставил меня кричать.Слова жаром окатили кожу лидера, прожигая насквозь.— Заставь стонать и извиваться под тобой. Заставь меня почувствовать твою силу, заполни меня изнутри. Чтобы я молил о пощаде.Он подался бёдрами вперёд, потираясь о чужую ладонь, и с губ сорвался приглушённый стон.— Трахни меня, Крис...Тишина взорвалась. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, непристойные, невозможные. Банчан смотрел на него и видел не просто желание — видел крик о помощи, завёрнутый в самую разрушительную обёртку.

Эти слова разорвали последние оковы сдержанности.Не в силах больше бороться с нахлынувшим желанием, Банчан подхватил парня на руки, прижимая к себе, и осторожно опустил на мягкий мат, лежащий у зеркальной стены. В отражении они увидели себя — два силуэта, переплетённых страхом и запретным желанием, два человека, зашедших слишком далеко, чтобы повернуть назад.Хёнджин обвил его шею, притягивая ближе, вжимаясь всем телом. Их губы встретились в жадном, почти болезненном поцелуе — без нежности, без сантиментов, только голод и отчаяние. Каждый вдох превращался в стон, каждый поцелуй становился безмолвным признанием в том, что ни один из них больше не может бежать от того, что происходит между ними.Пальцы Чана скользили по гладкой спине, ощущая, как под кожей бьётся мелкая дрожь — не от страха, от предвкушения. Хёнджин выгибался навстречу, ловя каждое прикосновение, будто оно могло заглушить всю боль, накопившуюся в нём за эти месяцы. Будто желанные руки могли стереть все воспоминания, оставив только момент — здесь и сейчас.Жар между ними нарастал, превращаясь в бурю, сметающую всё на своём пути. В этот момент весь мир за пределами зала перестал существовать. Остались только они — два человека, раздираемые запретной страстью и тем, что они боялись признать даже самим себе.Разорвав поцелуй, Банчан задержал дыхание, глядя в глаза Хёнджина, боясь увидеть в них страх и боль. Но в них бушевал огонь, не оставляющий ни тени сомнений — желание было таким же сильным, как боль, что их обоих связывала. Как вина, что разъедала изнутри. Как потребность чувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты.Словно забыв обо всём, лидер сорвал с парня футболку, и ткань бесшумно упала на пол, присоединяясь к сброшенным раньше одеждам. Под его руками открылась хрупкость и сила, скрытые под кожей — каждый мускул, каждая линия тела дышали напряжением и ожиданием.Банчан провёл ладонью по груди Хвана, чувствуя, как часто бьётся его сердце, как вздымается грудная клетка в неровном ритме. Он наклонился, касаясь губами ключицы, и услышал приглушённый вздох, сорвавшийся с губ младшего.— Скажи, если захочешь остановиться, — прошептал Чан, почти касаясь губами его кожи. — В любой момент. Просто скажи.Хёнджин вместо ответа притянул его ближе, впиваясь в губы новым поцелуем — ещё более отчаянным, ещё более жадным. Его пальцы вцепились в волосы лидера, прижимая к себе, не позволяя отстраниться.Остановка была невозможна. Они оба это знали.Хён дрожал всем телом, но не от страха — от предвкушения, от того сладкого ужаса, когда тело знает, что грядёт, и жаждет этого.Чан провёл ладонью по его груди, скользя вниз, и осыпал кожу мягкими, почти трепетными поцелуями, оставляя за собой влажный след жара. Каждое касание губ было обещанием, каждой линией выписывало на теле молитву.— Я больше никогда не сделаю тебе больно, — шепнул он, касаясь губами шеи, чувствуя, как под ними бьётся пульс — часто, неровно, доверчиво. — Обещаю.Эти слова звучали как клятва, и Хёнджин ответил, обвивая его руками, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в полумраке зала, оставив его одного с этой разрывающей нежностью.Их дыхание смешивалось, движения становились всё смелее, и каждый новый поцелуй стирал границу между болью и наслаждением, между правильным и запретным, между «нельзя» и «так надо».Избавившись от всей одежды, они не спешили — словно страшились спугнуть хрупкое ощущение, что витало между ними, сотканное из света и теней, из прошлых ран и будущих надежд.Их тела соприкосались, и от каждого прикосновения пробегали искры, отзываясь жаром в груди, тяжестью внизу живота, желанием раствориться друг в друге без остатка. Кожа к коже. Сердце к сердцу.Они тянули время, будто старались прожить каждую секунду, наполнить её не только страстью, но и чем-то бо́льшим — тем, чего они оба так долго боялись признать даже наедине с собой. Тем, что прятали за улыбками для камер, за шутками на публике, за обычными разговорами ни о чём.Взгляд к взгляду, дыхание к дыханию — мир вокруг перестал существовать. Не стало стен, не стало прошлого, не стало вины. Остались только зрачки, расширенные до черноты, только губы, находящие друг друга в темноте, только руки, изучающие знакомые и такие новые линии тел.Вся боль, все недомолвки, все тёмные воспоминания — растворились в этом мгновении, как утренний туман под первыми лучами солнца. Оставалось только ощущение тепла, которое рождалось из их прикосновений, превращая запретное в настоящее, а невозможное — в единственно верное.Желание переплеталось с нежностью, а страсть — с любовью. И впервые за долгие месяцы они оба позволили себе просто быть. Быть здесь. Быть друг с другом. Быть настоящими.

Прижимая к себе возлюбленного, Банчан осторожно поглаживал пальцем его возбуждённую дырочку, чувствуя, как та сжимается в ответ на каждое касание.Сгорающий от желания Хёнджин прошептал ему на ухо, обжигая дыханием:— Ну же, смелее.Эти слова придали смелости, и Крис ввёл в него сразу два пальца — медленно, но настойчиво, давая привыкнуть, почувствовать.Хван застонал, его тело выгнулось дугой, подаваясь навстречу каждому прикосновению. Эти изгибы сводили Чана с ума, будоражили сознание и разжигали внутри пожар, от которого невозможно было спастись. Каждый стон отзывался эхом в его груди, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться.Он ласкал младшего, ощущая, как дрожь пробегает по его коже, как дыхание становится прерывистым, а взгляд — затуманенным, потерянным в полумраке зала. Пальцы двигались внутри, находя тот самый угол, от которого ноги начинали подкашиваться, а с губ срывались бессвязные звуки.Напряжение внизу живота росло, нарастая волной, готовой захлестнуть обоих. Движения пальцев становились всё более отчаянными, ритм ускорялся, а в воздухе витало не только желание, но и что-то глубже — признание, которое они не могли выразить словами, но которое уже пульсировало между ними, как второй пульс.Еле сдерживая крики, Хёнджин прикрыл рот рукой, но грубые движения пальцев внутри заставили его излиться горячим семенем прямо себе на живот, выгибаясь и вздрагивая в оргазме.Давая любовнику передохнуть, Крис наклонился и слизал горячую сперму со светлой кожи, чувствуя солоноватый вкус и дрожь, пробежавшую по телу Хёна от этого интимного жеста.Это движение заставило Хвана возбудиться вновь. Он подтянул лидера к себе и обвил руками и ногами, прижимая так, будто хотел слиться с ним навсегда, стать одним целым, стереть все границы.— Войди в меня... — шепнул Хёнджин, его голос дрожал от нетерпения и желания, смешанных с чем-то ещё — доверием, которое он отдавал в руки тому, кто однажды это доверие разрушил.Чан вновь задержал дыхание, заглядывая в его глаза. В них по-прежнему не было страха — только страсть, доверие и вызов. Вызов судьбе, прошлому, всем тем стенам, что они выстроили между собой.Он накрыл его губы поцелуем, в котором смешались жажда и нежность, вина и обещание. А затем, надавив на тугое кольцо, осторожно вошёл — медленно, дюйм за дюймом, давая почувствовать каждое движение.Сгорая от нетерпения, Хван подался бёдрами вперёд, принимая любовника полностью, до самого основания, и застонал от полноты ощущений.Их тела стали двигаться в едином ритме, будто давно знали, чего хотят друг от друга. Будто все эти месяцы разлуки, вины и боли были только прелюдией к этому моменту. Каждый вздох, каждый стон становился признанием, каждое движение — шагом к той точке, где боль и прошлые раны перестают существовать, растворяясь в жаркой темноте.Напряжение нарастало, обволакивая обоих, как пламя, в котором они сгорали вместе. И в этот момент для них не существовало ни страха, ни вины, ни времени. Было только ощущение — острое, обжигающее, всепоглощающее.Волна наслаждения накрывала их всё сильнее, вытесняя последние остатки рассудка. Они целовались, глуша стоны, боясь, что их услышат, но не в силах остановиться. В этих поцелуях было всё — боль, прощение, любовь и запретная жажда, которую невозможно скрыть.Мгновение — и их тела охватило дрожью, заставив обоих крепче вцепиться друг в друга. Взрыв удовольствия накрыл их одновременно, ослепляя, вырывая из груди приглушённые крики, утонувшие в поцелуе.Они замерли, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу, не в силах разомкнуть объятия. В отражении зеркала двое уже не были двумя отдельными людьми — они были чем-то единым, цельным, настоящим.И впервые за долгое время в груди обоих поселился покой.

Окутанные послеоргазменной негой, они остались лежать, переплетённые, тяжело дыша, чувствуя, как мир постепенно возвращается в своё обычное русло. Но внутри было странное спокойствие — будто всё, что мучило их так долго, растворилось в этом единственном, безумном моменте, оставив после себя только свет.Успокоив дыхание, Банчан долго молчал, просто вглядываясь в лицо Хёнджина. Его взгляд был мягким, почти благоговейным, но в нём читалась решимость, которой раньше не было. Решимость признать то, что он так долго прятал даже от самого себя.— Я люблю тебя, — наконец произнёс он, голос дрогнул, но слова прозвучали твёрдо, как клятва, как обещание, которое он давал впервые в жизни.Хван широко раскрыл глаза, будто не поверил в услышанное. Его губы дрогнули, сердце забилось так сильно, что, казалось, его услышит весь мир — каждый уголок общежития, каждая звезда за окном, каждая тень, что пряталась по углам.Он не знал, что ответить, но взгляд сказал всё, чего не выразить словами. В этих глазах отразилось удивление, недоверие, надежда — и огромное, почти болезненное счастье.— Ты... правда?.. — шепнул он, осторожно касаясь лица Чана, будто проверяя, не исчезнет ли тот от этого прикосновения, не растворится ли в утреннем свете, начинающем пробиваться сквозь шторы.Тот лишь кивнул, прижимаясь лбом к его лбу, и закрыл глаза, позволяя себе просто быть. Просто чувствовать. Просто любить.В этот момент тишина стала громче любых признаний. Между ними больше не было страха, только тепло, которое разливалось внутри, заполняя каждый уголок души, каждую трещину, каждую рану, оставленную прошлым.Хёнджин улыбнулся — впервые за долгое время искренне, открыто, без тени притворства. Эта улыбка осветила его лицо изнутри, делая его почти неземным в полумраке зала.— Я тоже люблю тебя.И их поцелуй, тихий, без спешки, полный нежности и благодарности, стал началом чего-то нового — чистого, настоящего и сильного, как пламя, которое они однажды смогли обуздать. Не погасить, не сбежать от него, а именно обуздать — превратить из разрушительного пожара в тёплый, живой свет, согревающий изнутри.За окном начинался рассвет. А в их сердцах — новая глава.