42

Утро было холодным, несмотря на солнечную весну. Солнце даже не пыталось пробиться сквозь серое небо. В квартире Серафима царила напряжённая тишина. Вчерашнее решение висело в воздухе, как нож, и Серафим не спал почти всю ночь. Он сидел на кухне, курил одну сигарету за другой, не находя себе места.

Часов в девять в дверь позвонили — это был Рома. Он вошёл с решимостью в глазах, но сердце у него разрывалось от чувства вины.

— Ну что, — хрипло сказал он, снимая куртку. — Давай попробуем поговорить?

Серафим кивнул, не говоря ни слова.

Черри была в комнате. Она лежала, обняв подушку, с расфокусированным взглядом. Вся сжавшаяся, будто мир стал слишком большим и слишком холодным.

Рома сел рядом на кровать. Серафим встал у стены, не зная, как держаться.

— Дана, — начал Рома. — Пожалуйста, выслушай. Давай поговорим и решим что делать дальше.

— Не хочу, — отрезала она глухо, не поворачивая головы.

— Ты больна. Не слаба. Ты не плохая, ты просто больна. Как бывают больны люди с поломанной ногой, так и ты — с поломанной душой. Это лечится.

— Мне не надо лечиться, — прошептала она. — Мне надо умереть.

— Не говори так, — выдохнул Серафим.

— Я буду говорить, как хочу! — вдруг закричала она, резко поднимаясь. В глазах был огонь и дикая боль. — А вообще делайте, что хотите, мне плевать! Я всё равно не хочу жить!

Комната замерла. Рома крепко сжал челюсти. Потом встал.

— Тогда мы сделаем то, что нужно, а не то, что ты хочешь. Прости, родная, но я не позволю тебе умирать у меня на глазах.

Через двадцать минут её вещи были собраны. Пара футболок, джинсы, нижнее бельё, резинка для волос, зубная щётка. Камера и ноутбук остались на полке — врачи в центре настояли, чтобы ничего из личной электроники Даны не передавали. Полный детокс. От мира. От прошлого. Тем более от Глеба.

Серафим молча складывал одежду в сумку. Его пальцы дрожали, когда он держал её любимую толстовку — ту самую, в которой она спала после исчезновения Глеба. Черри сидела на кровати, безучастная, как кукла. Только одна вещь держала её крепко: бумажка с координатами их квартиры. Почерк Глеба. Их точка на карте, которую они вместе называли "домом".

Когда Серафим попытался взять листок, Черри вскинулась. Резко. Агрессивно.

— Не трогай! — заорала она, вырывая бумажку у него из рук. — Сука, ты охуел? Тебе жить надоело?!

— Черри... — он был в шоке, Серафим никогда не слышал в её голосе столько ярости, он впервые видел Черри такой.

— Это моё! Это всё, что у меня осталось от него! Понял?! И если ты ещё раз сунешь свои руки — я тебе их, блядь, отрублю и закопаю под твоим же домом!

Серафим в ужасе отступил. Рома быстро вмешался, подойдя к ней и пытаясь успокоить:

— Ладно-ладно, Дана. Оставь себе. Но пообещай, что не убежишь.

Она зло усмехнулась:

— Убегать? Куда, блять? Откуда?

Ответа не потребовалось.

Когда они приехали к загородному частному реабилитационному центру, Дана сидела в машине как статуя. С глазами, полными пустоты. Небо сгустилось, пошёл моросящий дождь. Погода как будто отражала то, что творилось у неё внутри.

— Мы не бросим тебя, — прошептал Серафим, когда выводил её из машины. Она не ответила.

Двое медиков встретили их у входа. Женщина в белом халате положила руку Дане на плечо, в глазах у неё было сострадание, но и твёрдость.

— Добро пожаловать, Дана. Мы поможем вам. Вы не одна.

— Ха, — усмехнулась она. — Серьёзно? Удачи!

— Да, — тихо сказала женщина.

Они проводили её внутрь.Она обернулась на секунду — Серафим и Рома стояли на крыльце. Оба смотрели ей вслед. Впервые за все эти дни её губы дрогнули. Словно она хотела что-то сказать, но не сказала. Только прижала руку к карману, где лежала бумажка с координатами. И ушла.

Сима смотрел, как за ней закрываются двери. Горло сжалось.

— Мы поступили правильно? — спросил он у Ромы.

— Да, — ответил тот. — Хотя я всё равно чувствую себя говном и предателем.

— А если она...— Она выкарабкается. Если хоть что-то в ней ещё живёт — она выкарабкается.

Они стояли под дождём. Молча. Как два человека, оставившие за закрытой дверью свою надежду.

Теперь всё зависело только от неё.