Когда я проснусь

Даже когда стало ясно, что бомбардировка прекратилась, никто не спешил подниматься на поверхность. Казалось, что только что окончившийся воздушный налёт был не кульминацией, а всего лишь прелюдией к ещё большему ужасу. На этот раз самолёты Астенмара не ограничились одним предупреждением — огонь, который они обрушили на город, был безжалостен и целенаправлен.

Из темноты подвала невозможно было разглядеть, насколько велик масштаб разрушений, но не оставалось сомнений: на этот раз пострадало куда больше, чем просто старая колокольня. Удары были тяжёлыми, долгими, методичными. Где-то в темноте кто-то наконец не выдержал — прорезался детский плач, пронзительный и хрупкий, как треснувшее стекло. За ним последовали другие — ещё несколько малышей заплакали, и вскоре помещение наполнилось тяжёлыми вздохами, уставшими всхлипами, сдержанным раздражением.

Изара сидела, поджав ноги, и судорожно тёрла ладони, пытаясь вернуть в них хоть какое-то тепло. Её дыхание было сбивчивым, грудь с трудом ловила воздух. Желудок, до этого сжатый, как кулак, начал медленно отпускать. Но вместе с дыханием вернулась боль — в колене, ободранном и пульсирующем. Только сейчас она почувствовала, насколько сильно ушиблась.

Она с трудом вспоминала, как оказалась в подвале. Было что-то вроде смутного сна: взрыв, крики, улица, полная бегущих людей. Кто-то толкнул её, она упала, но вскочила и, не разбирая дороги, помчалась куда-то, пока в панике не оказалась у церковной двери. Остальное тонуло в тумане. Сколько времени прошло? Минуты? Часы?

— Самолёты ушли! Можно возвращаться! — окликнул кто-то сверху, молодой человек, решившийся подняться, чтобы разведать обстановку.

Но никто не пошевелился. Вопреки ожиданиям, эта весть не принесла облегчения. Напротив, подвал наполнился ещё более напряжённым шумом: разом всколыхнулись голоса, вздохи, молитвы. Боялись не только взрывов — боялись увидеть, что осталось.

Изара встала первой. Под лампой, качающейся в проёме лестницы, её тень дрожала, как и она сама. Она сделала шаг и подумала: Я должна найти папу. Это была первая ясная мысль за последние часы.

— Вы одна? Всё в порядке? — спросил какой-то мужчина, следивший за ней с тревогой.

Она только кивнула и, хромая, поднялась наверх. Холодный ночной воздух ударил в лицо, насыщенный пылью, гарью и тем едким запахом, который оставляют взрывы. Город окутывал дым — густой, липкий, словно сам воздух начал гореть.

Дрожащей рукой она убрала со лба спутанную прядь, но мутная картина перед глазами не изменилась. То, что ещё утром было её домом, её улицей, её жизнью — теперь выглядело, как декорации разрушенного мира. Приморская деревня, гавань — всё было в руинах. Словно сама земля взорвалась изнутри.

Папа, возможно, укрылся в гавани. Или уже вернулся в квартиру... Где мне его искать? Вернуться домой?..

Сомневаясь, она выбрала второе. Потерянный ботинок остался позади — ей было всё равно. Главное — найти отца.

Если найду его, всё снова будет в порядке. Он ведь обещал...

— Изара! — раздался знакомый голос.

Она резко обернулась. Альфред. Его лицо было покрыто пеплом, глаза воспалены. Он приближался быстро, почти бегом. Рабочий с гавани, тот, кто помогал им с отцом переехать. Но он был один.

— Где папа? — выдохнула она, хромая к нему. — Он дома? Вы ведь эвакуировались вместе, да? Я так волновалась... Он наверху?

Она говорила быстро, почти задыхаясь. Альфред молчал. Казалось, он борется с собой, чтобы сказать следующее.

— Изара... — он сглотнул. — Не пугайся. Лука... в госпитале. Он сильно пострадал.

Слова упали, как булыжники в воду. Мир вокруг закачался. Шум в ушах заглушил всё остальное.

— Ты должна немедленно пойти к нему! — добавил он, и в его голосе прорезалась боль.

В больнице всё было в хаосе — кровь, бинты, крики, тела. Палата, в которой лежал Лука, была наполнена тишиной. Он казался спящим. Его лицо было серым, дыхание — хриплым, но ровным. Он открыл глаза, словно издалека, и попытался сфокусировать взгляд. Всё плыло. Он не чувствовал тела, только холод и странную лёгкость.

— Папа! — донёсся до него голос Изары. Она рыдала, держась за его руку.

Он хотел сказать что-то. Хотел улыбнуться. Но тело не подчинялось. Только глаза говорили за него: "Не плачь. Всё хорошо."

Он вспомнил взрыв. Склад, ящики со снарядами, крики... Последнее, что он помнил, — вспышка. Он думал, что умер. Но теперь видел её. Изару. И если она здесь, значит, он должен выжить.

Он попытался подняться, но не смог. Даже дыхание давалось с трудом. Доктор оттащил Изару, что-то говорил, но Лука не слышал. Он смотрел на её лицо, в котором смешались страх и надежда, и хотел крикнуть: "Я здесь. Всё будет хорошо."

Но смог только слабо застонать.

— Мне жаль.

Этот сухой, безжалостный ответ прозвучал после того, как Изара, всхлипывая, умоляла врача немедленно прооперировать Луку. Она обещала найти деньги, уверяла, что всё уладит, только бы он начал операцию.

— В его состоянии хирургическое вмешательство бессмысленно. Честно говоря, это чудо, что он до сих пор жив.

Что он говорит? — Изара покачала головой, не в силах постичь смысл слов. Это не могло быть правдой.

После того как её привели в больницу, она обнаружила Луку на койке — израненного, в крови, с лицом, покрытым ссадинами. Врач сообщил, что склад, где он работал, обрушился прямо во время налёта. Она не могла поверить. Ни своим глазам, ни его словам.

— Н-нет... Вы, должно быть, ошиблись, — выдохнула она. — Папа не мог...

— Думаю, он держался только ради тебя. Ждал.

— Не говорите так! Вы должны спасти его! Пожалуйста...

Врач отвёл взгляд.

— Сейчас лучшее, что вы можете сделать, — попрощаться. Пока ещё не поздно.

Ноги Изары подкосились, и подбежавшая медсестра едва успела подхватить её. Но Изара вырвалась и, спотыкаясь, кинулась к отцовской койке, срываясь на звериный вой.

— Папа! Ты ведь меня слышишь, правда? Вставай! Мы должны идти домой... домой!

Пока она судорожно цеплялась за его руку, Лука с усилием приоткрыл глаза. Он застонал, словно каждое движение причиняло ему муки, но попытался подняться. Его тело отказывалось повиноваться. Врач, не выдержав, подбежал и оттащил Изару.

— Если продолжите в таком духе, вы только усугубите его страдания. Я понимаю, как вам больно... но дайте ему уйти в покое.

— Уйти...в покое? — Она замерла. Слёзы, которые до этого текли потоком, внезапно иссякли. В груди всё сжалось. Сердце не хотело принимать то, что разум уже осознал.

Она медленно подошла к нему, улыбаясь сквозь дрожащие губы и мокрое лицо.

— Ты всегда говорил, что я вырасту и стану кем-то важным. Ты всё ещё так думаешь, да? Всё ещё веришь в меня?

Лука хотел рассмеяться — так наивен был её вопрос. Конечно, верил. Конечно, знал. Но вместо смеха его охватил приступ кашля, и изо рта хлынула горячая кровь. Медсестра подбежала с полотенцем. Изара зажмурилась, но, открыв глаза, снова улыбнулась, ярче прежнего, словно изо всех сил пыталась осветить боль.

— Если ты веришь в меня, я справлюсь с чем угодно. Я ведь стала взрослой. Благодаря тебе. Я учусь жить правильно. И я счастливa, папа. Правда.

Её голос звучал где-то на грани реальности, тонул в боли и воспоминаниях, которые мелькали перед глазами Луки. Весенний день. Маленькая хижина. Младенец в его руках. Дни, полные запаха трав, солнечного тепла и детского смеха.

Я не могу... оставить её одну...

Он напрягся из последних сил, словно хотел вырваться из тела, но руки мужчин в белом удержали его. Изара приложила ладонь к его щеке, и тёплые слёзы капали на её пальцы.

— Мы были семьёй, папа. И останемся ею, да? Всегда.

Лука с трудом разлепил губы. Хотел ответить. Хотел удержать этот миг. Её голос был уже далёким, будто из другого мира, но он слышал его — как шепот сквозь ночь.

— Если мы родимся заново, я найду тебя, — прошептала она. — Я снова стану частью твоей семьи. Это будет только короткое расставание. Обещаю.

Она поцеловала его в щеку, и, дрожа, добавила:

— Я люблю тебя, папа.

Он слышал. Услышал ясно. И именно в этот миг, когда сопротивление ушло, на его губах появилась едва заметная, болезненная, но счастливая улыбка.

Последним вспоминанием стала прогулка вдоль реки. Маленькая девочка с пёрышком и камешком, её тёплая ладошка в его руке. Они шли вдоль берега, пока небо не стало фиолетовым, а сумерки не слились с тишиной.

И тогда, будто чья-то милость дала ему ещё одну секунду, он прошептал:

— Я... люблю тебя.

Он почувствовал, как уходит сила, но вместе с ней — и боль.

Когда проснусь... устроим пир. Только мы двое. Без алкоголя. Куплю яблочного сока. Мы чокнемся бокалами и будем болтать до самой ночи.

С последней улыбкой он прошептал:

— Я люблю тебя, дочь моя.

И даже если проснётся в другой жизни — это не изменится. Никогда.