22

В голове у меня все еще гудело от злости и этих дурацких звонков. Я сжимала пальцы, чувствуя, как дрожь бежит по коже. Он стоял передо мной, и в его глазах не было ни тени той насмешки, что сводила меня с ума все эти месяцы. Была только какая-то усталая решимость.

«А может, действительно попробовать?»

Эти слова повисли в воздухе, горячие и невесомые одновременно. Я хотела крикнуть «нет», найти колкость, чтобы ранить его, как он ранил меня. Но что-то внутри дрогнуло. Может, эта идиотская фотография, на которой мы выглядели... счастливыми. Может, память о том, как его рука лежала на спинке дивана, и это не было противно.

Я кивнула. Всего лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.

И тогда он поцеловал меня.

Это был не тот поцелуй, что я представляла в своих самых яростных фантазиях о мести. Он не был грубым или доминирующим. Он был... исследующим. Теплые, чуть влажные губы, вкус дорогого коньяка и что-то неуловимо знакомое, его. Я ждала, что меня охватит отвращение, что я оттолкну его. Но вместо этого мое тело отозвалось глухой, предательской волной тепла где-то внизу живота.

Он расстегнул молнию на платье — на том самом, бордовом, что он мне подарил. Шелк зашуршал, сползая по бедрам, и я почувствовала себя голой и невероятно уязвимой перед ним. Но его пальцы на моей коже были нежными, почти робкими. Он смотрел на меня, и в его взгляде было не торжество, а какая то трепетность

Я сама помогла ему снять смокинг, запуталась в складках его рубашки, чувствуя под тканью жар его тела, напряженные мышцы спины. Мы двигались к кровати, и каждый шаг, каждое прикосновение стирали границу между враждой и чем-то новым, пугающим и пьянящим.

Он уложил меня на кровать, и его вес придавил меня, но это было не тяжело. Это было... безопасно. Его губы скользнули по шее, к ключице, и я невольно выгнулась, позволив ему глубже вдохнуть мой запах, позволив себе утонуть в его.

Когда он вошел в меня, я вскрикнула. Это было не больно. Это было... окончательно. Стены, что я так тщательно выстраивала все это время, рухнули в одно мгновение. Не было больше Олега-врага, Олега-соперника. Был только он — мужчина, чье тело идеально подходило моему, чье дыхание спутывалось с моим.

Мы двигались не в унисон, а как два шторма, столкнувшиеся друг с другом. В этом не было нежности, была ярость — но ярость уже не борьбы, а освобождения. Каждый толчок, каждый стон был словно признанием: «Да, я тебя ненавидела. Да, я тебя хотела. Все это время».

Я впивалась ногтями в его плечи, чувствуя, как нарастает что-то горячее и неотвратимое внутри. Он шептал мое имя, и это звучало не как вызов, а как молитва. И когда волна наконец накрыла меня, я не кричала. Я просто сломалась, сжав его руку, чувствуя, как он срывается вслед за мной.

Потом мы лежали, и я слушала, как бьется его сердце. Ровно и громко. Дождь за окном стих. Я чувствовала на своей коже капли его пота, легкую боль в мышцах и странную, оглушительную тишину в душе. Гнев ушел. Осталось только это — новое, хрупкое и пугающее ощущение.

Он натянул на нас одеяло, его рука легла на мою талию, властно и бережно. И я не отстранилась. Я прижалась к нему ближе, закрыла глаза и подумала, что, возможно, попробовать — это было не самой плохой его идеей.

*** Лежа на кровати, я перелистывала наши фотки с ним, где мы обнимаемся, где мы после секса, где мы рады, где целуемся. Прошел уже месяц. Это был лучший месяц. Съемки, секс и так по кругу. Свидания, прогулки — это все, чего мне так не хватало раньше для полного счастья. Фанатам четкого ответа мы так и не дали, и просто игнорировали их вопросы.

Звонок в дверь заставил меня встать с кровати и открыть ее. На пороге стоял Олег с огромным букетом цветом

— Олег... — сказала я, закрывая за ним входную дверь — у меня скоро так места не будет. — я поцеловала его и взяв букет, направилась на кухню, ставить его в вазу, рядом с еще двумя букетами.

На мою талию легли знакомые руки и на плечо упала голова Олега. Я вдохнула любимый запах

— Думаю нужно дать какой то комментарий — я немного отстранилась после слов парня и развернулась к нему лицом — месяц мы делаем вид, будто общаемся исключительно в битве. А на улицах нас фоткают и выкладывают. А мы просто молчим. — я просто смотрела вниз.

— пойдем полежим? — перевела тему я.

— Нет. Хватит. Належались — он резко посерьезнел. — чего ты боишься? — я мягко оттолкнула его и вышла из объятий.

— Боюсь, что будет как у вас с Игнатенко. — я стояла спиной к нему, но чувствовала его прожигающий взгляд — скажем нет: никто естественно не поверит. Скажем да: начнется: «ты ставишь баллы, потому что это твоя девушка». — я развернулась к нему лицом. Он был очень серьезным и даже.. злым? — я люблю тебя, Олег — я начала подходить, но он отошел в сторону и вышел на балкон — сука... — сказала я в пустоту.

Не решившись идти за ним и оставив его одного, я осталась на кухне, смотреть на цветы.

Сообщение в телеге горело на экране, как ожог. Канал Олега. Коротко, грубо, без моего согласия: «Мы с Чернышевской друг другу никто... Просто коллеги. Отвалите».

Словно пощечина. Холодная, рассчитанная. И самое главное — чужая. Он вынес нашу тайну, наше хрупкое «что-то» на всеобщее обозрение и растоптал его одним постом. Без моего ведома.

Я вскочила со стула так, что он с грохотом упал назад. В висках стучало. Я влетела на балкон, где он стоял, прислонившись к форточке, и дым от его сигареты тянулся в холодную ночь.

— Шепс, че за хуйня? — выпалила я, сжимая телефон так, что стекло могло треснуть. — Ты даже не посоветовался со мной!

Олег медленно выдохнул дым, не поворачиваясь. Его спина, широкая в тонкой рубашке, была напряжена. — Че тебе не нравится, Чернышевская? — его голос прозвучал устало и цинично. — Из двух зол выбрал меньшее. Сама бы ты никогда не решилась.

Яростная волна жара подкатила к горлу. — Да! Может, и не решилась бы! Но это бы был мой выбор! Ты просто взял и даже не оставил мне выбора!

И тут он развернулся.

Словно пружина. Быстро, резко. Сигарета полетела в форточку. В его глазах, обычно насмешливых или холодных, пылала та же ярость, что и во мне. Но в ней была еще и дикая, неконтролируемая боль. Он не дал мне сказать ни слова. В два шага он оказался передо мной, его руки вцепились мне в бока, и он с силой прижал меня к стене. Дубовые панели впились в спину.

— Выбора? — прошипел он, и его дыхание, с примесью табака и чего-то горького, обожгло мое лицо. — У нас с тобой, блять, нет выбора! Ты это не понимаешь?

Его губы нашли мои. Это не был поцелуй. Это было нападение. Наказание. В нем была вся наша злость, все недосказанности, вся боль от его поста. Я отбивалась, пытаясь вырваться, кусая его губы, но мои руки сами потянулись к нему, впились в его волосы, притягивая ближе. Нам обоим было больно. И невыносимо нужно это.

Он рванул ворот моей блузки, пуговицы со звонком отскочили по полу. Его пальцы были грубыми на моей коже, но это было именно то, что я хотела — чтобы он сжег эту ложь, которую только что посеял. Чтобы он доказал, что все это — вранье. Что мы не «никто».

Я сама помогала ему, срывая с него рубашку, царапая спину, чувствуя, как дикое, животное желание затмевает разум. Он поднял меня, прижал к стене, и я обвила его ногами, не в силах больше сопротивляться этому урагану.

Это был не секс. Это была война. Яростная, отчаянная попытка доказать друг другу что-то на языке тел, когда слова уже предали. Каждый толчок был словно выкриком: «Мы не никто!». Каждый стон — отрицанием его жестоких слов. Мы сходили с ума, пытаясь слиться воедино, чтобы забыть, что он натворил. Чтобы стереть эту грань, которую он сам провел.

И когда финал настиг нас, обжигающий и неотвратимый, я вскрикнула, впиваясь зубами в его плечо, а он сдавленно застонал, прижимаясь лбом к моей шее. Мы рухнули на пол, тяжело дыша, в полной тишине, нарушаемой только стуком наших сердец. Ложь висела в воздухе, но наши тела, мокрые от пота, еще помнили правду.