Глава 14

Жизнь никогда не была простой. Это, наверное, рано или поздно осознавал каждый из нас: кто-то начал понимать это после отъезда любимого человека, кто-то вбивал себе эту мысль, смотря на могилы родных, когда перед глазами сверкали огонь и искорёженный пожаром дом, а кто-то осознавал, когда видел, как люди сбегали от него в поисках лучшей жизни. И я относился к третьему варианту.Мэри, Отто, Гарри и Виктор собирались целых несколько дней. Каждое утро я просыпался в холодном поту, слушая посторонние звуки, надеясь, что они либо уже уехали, либо ещё были здесь. Не желал я смотреть, как уходила моя прежняя жизнь. Не хотел видеть их полные счастья и сожаления глаза, когда они встанут за порог. Мне пришлось бы улыбаться им в ответ, а я давно разучился делать это. Всё это из-за меня. Из-за них. Мы все были виноваты в том, что наш корабль разбился о рифы суровой реальности. Мы могли бы жить вместе и ни о чём не волноваться, но, похоже, я чего-то не понимал. Не было во мне той крупицы осознания, которая отделяла меня от них. Разделение на два лагеря полностью подкосило меня. И остальных тоже.Это была ночь. Тихая, по-настоящему спокойная ночь, когда за окном стоял штиль, и даже снег притих и больше не стремился падать на землю, когда свет везде был потушен, а тишина наполняла старые коридоры. Семя раздора давало свои всходы медленно, и ругань раздавалась среди этих стен не так уж часто. И всё равно мне было неспокойно.Я слышал кашель Виктора всю ночь. Он то вставал с постели, то подходил и резко открывал окна, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Он чувствовал, что задыхается, но это было не так. Болезнь его в конец парализовала. Скрип его двери. Шум холодной воды. Кашель. Он еле ходил, и я слышал эти тяжёлые переваливающиеся шаги. Опираясь на стену, Виктор подвигался всё дальше, надеясь спастись.Я вспоминал последний разговор с ним тем вечером.– Разве тебе нужно уезжать? Оно того стоит? – я присел на маленький стул.Он в это время освобождал шкафы и полки в поисках красок и, аккуратно протирая маленькие баночки, ставил их по порядку. Полумрак в его комнате был привычен, а бледность его лица только подчёркивала его внутреннюю опустошённость.– К сожалению, да. Не могу, да и нельзя мне тут оставаться, – хрипел он. – Мисс Дорнер говорила, надолго мы тут не задержимся.– Да зачем ты её слушаешь? – возмутился я. – Может, всё же есть выход! – Простите, Александр Петрович, но нет. Мы продумали всё с самого начала. Понимаете, когда мы сидели там, в подвале, – Виктор сел на кровать и обречённо посмотрел в пустоту, – нам всем пришлось молиться Богу о том, чтобы вы нашли то злосчастное письмо и пришли за нами. И мы ждали. Дни, недели, и...– Но я же пришёл! Я же нашёл письмо! – Вы не понимаете, – отрезал Виктор. – Когда прошло два дня, мы начали угасать, словно свечи, одна за другой. В подвале было темно и сыро, долго просидеть мы там всё равно не смогли бы. Разочарование. Вот что мы чувствовали. – Разочарование? Вы думали, что я вас бросил? Да как вы могли такое подумать?! – в моей голове в тот момент бушевала буря негодования и грусти. Раз уж они думали так, то чего можно было ожидать от них дальше. – Первым сдался мистер Грид. Знаете, он вообще очень тяжело пережил этот побег, но рассказывать об этом я не хочу, – словно бы пропустив мои слова мимо ушей, продолжал Виктор. – Когда мы засыпали в объятиях друг друга, он тихо плакал, а все мы слушали это, не решаясь заткнуть. Это было страшно, но это было лишь начало. Сдались и я, и мисс Дорнер, и Отто. С каждым днём мы всё больше рассуждали о смерти, о том, что на самом деле было важно. Мы разочаровались. В жизни. В вас. И мы больше не намерены терпеть это. – Из-за одного раза вы готовы бросить всё, бросить этот город ради новой неизвестной жизни? Вы безумцы! – Мы реалисты. Никакой морали или смысла тут нет. Просто нужно вовремя убегать, вот и всё.– Морали тут и не было, – рыкнул я. – Вы просто думаете, что знаете всё обо мне, но это не так. Неужели у кого-то возникла мысль о том, что ваш верный друг и товарищ, который жертвует ради вас всех своей жизнью, временем и деньгами может так просто взять и отказаться? – Как раз-таки наоборот, Александр Петрович, – ухмыльнулся Виктор. Он уже успел лечь на кровать и укрыться тёплым одеялом. – Вы же открытая книга. Даже такой неопытный человек, как я, смог понять, что вы за человек. – И что? Разве я плохой человек? – Нет, отнюдь. Просто вся ваша доброта... она такая странная, словно делалась ради признания. Вы хотели, чтобы мы считали вас нашим другом, не так ли? Я сидел и смотрел на это некогда наивного юношу и думал о том, как время может изменить человека. Время, словно скульптор, лепит из каждого, что хочет: маньяка, алкоголиков, великих деятелей и бездомных. У него нет планов на нас, оно лишь завершает нашу форму, которую мы задаём себе сами. И так же случилось и с ним. Он мечтал стать великим художником. И что же теперь стало с его рвением написать идеальную картину? – А как же твой шедевр? – я указал на закрытый тканью мольберт и холст. – Куда подевалась твоя муза? – Болезнь серьёзно подкосила меня, – растерянно ответил юноша. – Но я рисовал ночами, даже когда вы запрещали мне это делать. Я старался сделать всё идеально, чтобы когда мой час пробьёт, я мог умереть со спокойной душой. – Ты закончил картину? – с надеждой спросил я. – Да, но... – Виктор осёкся. – Я не хочу, чтобы вы смотрели её до того, как я уеду. Я оставлю её здесь, для вас. – Это твоя лучшая работа! Ты не можешь так поступить!– Могу. Это подарок. Прощальный. Не смейте отказываться.– Ладно, – вздохнул я. – Твоя взяла. Посмотрю её, когда ты уедешь. Но мне всё равно не хочется отпускать никого из вас. – Об этом вы можете поговорить с мисс Дорнер. Она явно ждёт этого. И, знаете, я могу сказать, что виню вас. Этот шедевр никогда не увидит свет. Из-за вас.Мы разошлись, взглядом пожелав друг другу доброй ночи. А на следующее утро Виктор умер.Похороны были тремя днями позже. И все эти дни я пытался остановить их. Бегал за ними, стремился сделать хоть что-то, но они были непоколебимы. Особенно Гарри. Этот человек был действительно суров в последние дни. Каждое утро я смотрел, как он мрачно сидел у припорошенного окна и измученно глядел вдаль. Тяжёлые вздохи раскаяния раздавались в его любимой гостиной, которую он старался не покидать вовсе. И как человек, который боялся огня, который не мог заставить себя выйти из комнаты, может позволить себе бросить родной город ради того, чего даже не знает? Хотя и понять его я мог. Гарри тут ничего не держало. Лишь обида на меня и весь этот мир.Я стоял на заднем дворе и смотрел на маленькую каменную плиту, наспех выскобленную из цельного куска неизвестного камня. Он был гладкий, отшлифован до блеска, и свет белого солнца отражался на нём с удивительной точностью. Снег уже начал покрывать надгробие, и земля становилась похожа на белесую скатерть. Ветер горестно завывал в вышине, только потакая этому горестному настроению. А я не проявлял никаких эмоций.Похороны прошли слишком быстро, никто толком не успел с ним проститься. Как только пришёл гробовщик – мужчина средних лет неприятной наружности с чёрным, как смоль, плащом и бледным мертвенным лицом – все начали готовиться: сколотили гроб, срубив пару деревьев, взяли погребальную одежду и заплатили гробовщику неизвестную сумму. Начали обряд с чтения молитвы. Я стоял позади всех и смотрел на этих людей и понимал, насколько притворными они могли оказаться. Что если смерть Виктора для них ничего не значила, и они плакали не потому что им было жаль, а потому что так нужно? Мэри рыдала в шёлковый платок с вышитыми на нём её же инициалами. Отто разрешил себе пустить скупую мужскую слезу, и просто встал, дрожа всем телом от напряжения. Гарри молча сидел в своём кресле, и слёзы катились по его измождённому лицу. Я бросил взгляд на гробовщика. Он с беспристрастным лицом смотрел на могилу, которую сам же закапывал. Лицо покойника смотрело на него, ведь на крышку для гроба денег не хватило. Слишком уж жадными они стали в последнее время, экономили абсолютно на всём, даже на электричестве, которое и так никто не оплачивал. Половину вечера мы просто сидели в кромешной тьме, пока Мэри не решалась зажечь свечу. Все разошлись, стоило ещё раз гробовщику прочитать молитву. Они рассеялись, словно пыль, унесённая ветром, а я остался недвижим. Подошёл поближе и вдруг почувствовал, что я тоже плачу. Слезы катились сами собой, и сдерживаться я был больше не в силах. Ноги подкосились. Я рухнул на холодную землю, и взмолился Богу. – Пожалуйста, Господи, прости мне грехи мои, отпусти эту душу. Пусть Виктор отправится в рай, пусть мои тяжкие грехи не возлягут на его хрупкие плечи. Аминь. Я тяжело дышал, и ледяной воздух неприятно обжигал лёгкие. Снег заваливал меня со всех сторон, словно я был не человеком, а статуей. Ветра не было, солнце скрывалось за тонкой пеленой облаков: кое-где проглядывало ещё синее небо, но я знал, что это было началом чего-то более страшного. – Один из нас не доживёт до отъезда, – я прошептал эти слова в пустоту, и, слава Богу, их никто не услышал. Это была чистейшая правда, и Виктор знал, что это будут его последние дни, поэтому даже не пытался отговорить меня от бесплодных попыток оставить всех в этом треклятом городе. Я понимал его грусть. Безысходность въелась в его кровь, а глаза наполнились слезами отчаяния. Он плакал неслышно, но всеми фибрами души я чувствовал этот огромный поток сожалений и меланхолии, вырвавшихся из глубин его чёрной, как смоль, души. – Мне... очень жаль, – бросил я, на миг заглянув в гостиную, где сидели мои бывшие друзья. – Мне действительно жаль. – А мне казалось, тебе плевать на нас, – пренебрежительно ответил Отто, смотрящий в то время в окно рядом с вечно подавленным Гарри.– Я устал объяснять, что это не так, – тихо ответил я. – Нет моей вины в том, что вы такие. Я пытался вам всё объяснить, но...– Довольно! – отрезал он. – Не хочу ничего слышать! Ты предал нас, Александр. Нечего и говорить больше. Уходи. Я молча закрыл дверь и отправился к себе в комнату. Поднимаясь по лестнице, с каждой пройденной ступенью, в моей голове всё больше зарождалась буря, шторм, сменяющий бесконечную грусть. Теперь стены этого дома были до отказа наполнены той меланхолией, что питалась нашими жизнями. Теперь не было смысла скрывать это, и каждый говорил то, что считал нужным. Ещё одна часть души треснула, и в голове ревущим эхом отдался этот чудовищный звук. Он был похож на нашу жизнь – такую же разрушенную, треснувшую по всем швам душу. Я сел на кровать. Включил лампы и потонул в тени своей комнаты. За окном быстро темнело, и солнце уже вот-вот хотело зайти за горизонт. Облака быстро сменяли светило на своём посту, и скоро начал тихо падать снег, и ветер трепал ветви елей за моим окном. Загорелся уличный фонарь. Наступила тишина. Мэри, Отто и Гарри, похоже, всё это время молчали. Может быть, тихо рыдали, отвернувшись ото всех, может быть, были подавлены и не показывали всех своих чувств, всё ещё боясь реакции остальных.Я бы не оставил их ни за что на свете. Но они, похоже, думали по-другому. И всё же мне была абсолютно непонятна причина их неожиданной злости ко мне. Да, я был слеп и не сразу увидел письмо, закатившееся под стол. Я был невиноват, но, видимо, то, что они пережили в том подвале, заставило их усомниться в моей благонадёжности и жертвенности. Вот как оно и бывает: делаешь для людей столько хорошего, а они называют тебя отвратительным человеком. Я вдруг вспомнил о последнем желании Виктора. Картина всё ещё оставалась в комнате, и вещи его наверняка тоже остались бы тут. Никому они были больше не нужны. Кроме меня. Я выбежал из своей конуры и ворвался в удушающий смрад комнаты покойника. Там было тихо и мертвенно спокойно. Заправленная постель. Приоткрытое окно. Свежий воздух, не способный вымести из этих стен запах умершего. Полумрак. Я медленно подошёл к холсту. Он был накрыт непрозрачной тканью. И как мне хотелось резко сорвать её, чтобы, наконец, перестать мучить себя. Трясущимися руками я взял ткань и, секунду помедлив, одёрнул её и сбросил на пол. С самого начала я не разглядел то, что было начертано на этом полотне. Какие-то невнятные серо-синие пятна, перемешанные с чёрными вкраплениями. Но спустя пару минут картина постепенно вырисовывалась перед глазами, но всё ещё была непонятна.Я услышал шелест падающей бумаги. Опустив взгляд вниз, заметил на полу небольшой сложенный вдвое листок бумаги. "Александр Петрович, эта картина – моя последняя работа на этом свете, и я дарю её вам. И как бы я вас ни любил, знайте, что я ненавижу вас за то, что этот шедевр никто никогда не увидит. Умирайте со спокойной душой, и с грехом на сердце. Прощайте".Я обессилено рухнул на кровать. Дыхание и слезы перемешивались друг с другом, и я был не в силах сдерживать их. Мой плач был слышен везде. И только спустя сотню мгновений, когда все слёзы высохли на моих щеках, а ком в горле постепенно отступал, я решился взглянуть на картину.Это была его комната. Она была нарисована небрежно, грубыми мазками, но по-прежнему красиво. Погружённая в полумрак, в ней вырисовывались те вещи, что сейчас стояли вокруг меня. Только вместо холста был человек. В петле. А картина называлась "Жизнь".