X

Всю оставшуюся ночь я провёл в тяжёлых раздумьях. Бродя среди унылых улиц и редких людей, я шёл в дом, в котором меня никто не ждал, я остался один посреди незнакомцев, плюющих на меня с высокой колокольни. Огромный поток мыслей захлёстывал меня с головой, толкал всё глубже в дебри моего сознания в надежде, что я, наконец, смогу успокоить этот бушующий океан воспоминаний, колыхающийся от любого дуновения ветра внешнего мира. Каждая деталь заставляла вспоминать о прошлом, о том, каким прекрасным оно было и о том, почему всё так получилось. Но мой разум сделал то, в чём я пытался уверить Густава – он начисто стёр все плохие моменты и оставил только радужные мгновения, в которых ни я, ни она не подозревали, что наше будущее сложится именно так... так гадко и пусто. Я чувствовал, что мир меня обманул, ведь не на это я рассчитывал, не об этом мечтал. Но Вселенная никогда людей не слушала, потому что за грохотом человеческой артиллерии и криков боли невозможно услышать зов о помощи, мольбу нашему Богу. Я помнил, что как-то раз, будучи ещё на своём прежнем месте, далеко от этого города, услышал на рынке небольшой отрывок фразы какого-то мужчины: «Страшна не та война, что ведётся открыто, а та, что ведётся исподтишка. Тогда никто не видит страданий и боли, люди, нет, весь мир думает, что всё в порядке, когда в действительности этот самый мир разваливается на части прямо у них на глазах». Этот мужчина выглядел, словно жил на помойке, но в тот момент он показался мне тем самым Избранным, что смог бы повести за собой армию людей, готовых сражаться за мир на всей Земле. «Как иронично, – заметил я, пока шёл по широкой аллее в поисках своего родного переулка. – Армия тех, кто сражается за мир. Смешно».Теперь мой разум помнил только бесполезные вещи, либо вещи слишком светлые, чтобы о них вспоминать, ведь если постоянно тешить себя тем, что раньше было лучше, теряется сам смысл жизни – получение от неё удовольствия всеми доступным способами. Я всегда считал, что ради этого мы всё живём. Но когда меня в 1914-ом меня отправили на фронт, когда я был ещё маленьким и несмышлёным малым, мой мир полностью перевернулся. В мою голову, словно пуля, пришло осознание того, что в большинстве своём смысл жизни для многих – это её наличие. Не нужно им было ни машин, ни квартир, ни почестей – эти люди хотели выжить, хотели просыпаться по утрам и видеть чистое небо над головой, хотели забыть, что такое война. Каждый раз, когда нам удавалось оккупировать какой-нибудь городок или деревню, я заходил в дома вместе с остальными солдатами и брал то, что хотел. А когда кто-то замечал спрятавшихся людей, то за спиной тут же раздавались выстрелы. Затем слышался грохот падающих тел. Нет, никто не кричал, но я был уверен, что на их лицах застыл самый настоящий лик смерти – кричащий и пугающе-гневный. Старшие по званию удивлялись моему миролюбию и хотели воспитать во мне патриота своей страны. А я не хотел больше считаться немцем, потому что то, что мы сделали, то, что сотворили со всем миром – это просто ужасно. После ужасов передовой не хотелось жить, не хотелось смотреть в глаза людям, зная, скольких человек я убил не по своей воле. И сколько во всей армии было таких же как я? Да абсолютно все новобранцы. Это были люди, не познавшие настоящей жизни, знающие лишь, что где-то там, далеко за горизонтом всё хорошо: и люди целы, и нет аэростатов с бомбами над головой – жизни прошла мимо всех нас, оставив в сердце лишь страх перед новой войной, кровавую баню в воспоминаниях и абсолютное безразличие к смерти. И на таких, как мы, мир воскрес из пепла. Прошёлся по костям убитых и начал всё с самого начала. А теперь у нас снова война – ещё более кровавая и жестокая, чем когда бы то ни было.Сам того не заметив, я оказался в холле гостиницы. Она была пуста: ни управляющего за стойкой, ни его помощника, ни единого человека в креслах или софах. Я стоял один, посреди маленького большого мира, хранившего в себе свои страшные тайны, которые я никогда не узнаю.Я поднялся наверх и запер за собой дверь. Наступила тишина. Вспыхнул верхний свет, и я вновь оказался там, откуда бежал всё это время. Дом, в который хотел никогда больше не возвращаться, в котором было то, чего я боялся – любовь, страх и ненависть к самому себе. Густава не было, похоже, он решил остаться на ночь в ресторане. Мне было скучно проводить целую ночь в одиночестве, поэтому я спустился на второй этаж и мирно прошёл по коридору в надежде угадать комнату, где жили Грегори и Вероника. Сделать это оказалось не так уж и сложно – стоило мне подёргать двери пустых комнат, как на порог вышла Вероника в ночном шёлковом халате цвета морской волны, на левой груди красовалась вышитая ветвь сакуры.– Что ты здесь делаешь? Поздно ведь, – сказала она и чуть подалась вперёд, надеясь разглядеть меня получше.– Мне было одиноко, и я...– Решил стучаться к чужим людям в двери?– Нет, – я улыбнулся. – Решил найти тебя.– Думаешь, я прекрасный собеседник? Хорошо, проходи, Грега всё равно не будет до самого утра, даже до полудня, а теперь есть с кем ночь провести, верно?– Угу.Вероника пригласила меня войти. Я медленно проплыл внутрь и услышал, что сзади закрылась дверь. Затем тихий шорох домашних туфель, и вот она уже стояла перед обеденным столом и разливала коньяк по рюмкам. Отдав мне одну из них, девушка села на край двуспальной кровати с бордовым покрывалом. Вероника медленно сделала глоток и посмотрела на меня.– Так чем ты всё время занимался, после того, как проводил меня сюда?– Гулял, – ответил я и сделал глоток. Горячая жидкость растеклась по пищеводу, обжигая опустевший желудок. – Этот город, в самом деле, очень красив. Особенно мне понравился парк, ты ещё не была там?– Нет, куда уж мне, – махнула Вероника рукой, – Грегори любит меня... опекать. Слишком он заботится о моей безопасности, чтобы отпускать в рейды по городу по ночам. Я вдруг понял, что мы очень резко перешли на «ты», но не хотел вновь начинать эту тему для разговора, страшась наигранно-фальшивого стиля общения. – Ну, иногда это нужно каждому время от времени, разве нет? – спросил я и выпил коньяк до дна. – Мне казалось, каждый имеет право хоть раз в пару недель уйти из дома и подумать обо всей своей жизни. Уйти, чтобы подумать о будущем, которого ни у кого из нас, возможно, и нет. – Или уйти, чтобы больше никогда не вернуться, – мрачно вставила она и поставила пустую рюмку на прикроватный столик из тёмного дерева. – Знать бы мне, что такое свобода. Думаю, я бы больше никогда не сидела на одном месте.– Не нужно. Только разочаруешься.– Тогда что мне делать?– Наверное, продолжать жить, как раньше. Рано или поздно, либо когда Грег умрёт, либо когда война застигнет нас врасплох, ты познаешь свободу. Но знаешь ли ты, что с ней делать? – Конечно, знаю, – слегка нахмурилась она. – Свобода – это право выбора.– В этом и заключается ошибка, – учтиво заметил я. – Ты можешь выбирать, даже когда у тебя нет этой самой свободы. Только это называется иллюзией выбора.– А что тогда я могу назвать свободой? Ты-то сам можешь?– Наверное, – пожал плечами я и откинулся на спинку бархатного кресла, на котором сидел и пытался проникнуться расслабляющим жаром комнаты и ароматом одеколона. – Лично я считаю, что свобода – это знать, видеть и ощущать доказательства того, что завтра ты проснёшься самим собой. Быть тем, кто ты есть на самом деле – вот настоящая свобода.– Тогда никто у нас не имеет свободы.На несколько секунд воцарилось тяжёлое молчание. Я мигом осмотрел комнату и понял, что она практически ничем не отличалась от той, в которой теперь жили мы с Густавом. Единственным отличием была планировка, но в остальном – всё та же скучная бетонная коробка, доверху наполненная пустыми мечтаниями.– А что тебе мешает сбежать от Грега? – спросил вдруг я. – Если ты так сильно устала от его постоянной опеки, то почему бы не пуститься в свободное плавание? Это всё же лучше, чем просто сидеть и мечтать.– Я и сама порой не могу ответить себе на этот вопрос, – тихо ответила Вероника и налила нам обоим по второй рюмке. – Вроде бы понимаю, что такая жизнь мне не подходит, но уйти мне не позволяет... моя тяга к нормальной жизни, к жизни без ужимок и экономии. Я уже настолько привыкла к такому, что не готова променять своего мужа и безбедное существование на вечную жизнь скитальца. – Многие научились обходиться и без предметов роскоши. Даже те, кто ими когда-то обладал. Думаю, и у тебя бы получилось.– Это вряд ли, – сказала Вероника. – Я слишком наивна для этого. Слишком проста и слишком неподготовленна. Тем более, что иногда я ощущаю некое подобие любви к Грегу. Возможно, я – полная дура и сама не понимаю, что говорю, но так оно и есть. Любовь – вот что меня здесь держит. Не только деньги и роскошь.– Любовь – хорошее чувство, если только оно исходит от сердца, – я указал пальцем на свою грудь, – а не от мозга, – легко прикоснулся к виску.– В наше время любовь практически никогда не исходит от сердца, мой дорогой, – ухмыльнулась она и налила себе уже третью рюмку. – А что ты не пьёшь? Вроде коньяк-то хороший. – Пью, но медленно. Растягиваю удовольствие, – я вдруг начал чувствовать, как меня разморило этим странным теплом, исходящим изнутри. Внезапно нахлынула волна спокойствия и ощущения безопасности. В голову пришло осознание того, что эта маленькая хмурая комната на отшибе города и есть моё вечное пристанище, в котором я обрету истинное счастье. Пусть даже с Вероникой и Грегом, но в этой комнате мне хотелось пробыть как можно дольше. – Такое надолго не растягивают, иначе теряется вкус, – уже медленно сказала Вероника и выпила, кажется, уже четвёртую рюмку. Я видел, что она не контролировала себя, но не спешил её останавливать. Пользоваться этим в своих целях мне не претило, но если она хотела напиться так же, как себе это позволял Грег, то почему бы не дать ей это сладкое ощущение свободы, о котором она так мечтала? Мне казалось низким отбирать этот миг у неё прямо из рук, поэтому я сидел, вросший в кресло, надеясь на то, что она уснёт раньше меня. – Знаешь... я тут подумала... – с большими паузами проговорила Вероника, – оставайся-ка ты у меня сегодня. Думаю, наши друзья остались в ресторане надолго и... – пару секунд она просто буравила взглядом пустую стену, покрытую выцветшими бежевыми обоями. Затем она вновь повернулась ко мне. – И поэтому мы можем себе позволить веселиться всю ночь.– А разве мы можем? – спросил я.– Конечно! – Вероника встала и, слегка пошатываясь, побрела куда-то вправо от моего поля зрения. На миг я закрыл глаза, а когда открыл, то услышал странный шум. Медленно повернул голову и увидел, что девушка настраивала радиолу, которую я не заметил в полумраке, опустившимся на комнату. Заиграла радостная мелодия – сквозь странное шипение и алкогольную пелену я мог расслышать только отрывки, но Вероника улыбалась и, встав посреди комнаты, начинала танцевать: кружиться на месте, заставляя полы своего халата развеваться; качаясь из стороны в сторону, проходить из одного края комнаты в другую. Она улыбалась, она, казалось, была счастлива в тот момент и, увидев меня с расслабленным взглядом, Вероника схватила меня за запястье и поставила на ноги. Я вдруг почувствовал, что голова моя резко потяжелела и ноги стали слегка ватными, отчего держаться ровно было немного трудно. Но стоило мне посмотреть Веронике в глаза, как тут же эти ощущения испарились, и даже некое подобие пьяной улыбки расплылось по моему вечно хмурому напряжённому лицу.– Ну что же ты стоишь? Танцуй, Оскар! – она взяла меня за руки и начала кружить по комнате. Я смотрел только на неё, и больше меня не волновало ничто на свете, никакие проблемы не было столь значительны, чтобы тратить на них своё драгоценное внимание.– Танцуй! – вторила она.– Я танцую! – воскликнул я, слушая прекрасную мелодию. Всё кружилось, сливалось в одно сплошное пятно, которое окутывало нас с Вероникой. Мы смотрели друг другу в глаза, мы чувствовали, что что-то между нами происходило, но не решались ничего сделать, надеясь не спугнуть эту сладкую минуту настоящего спокойствия, где каждый мог быть самим собой. Именно эта минута для меня была настоящей свободой, и даже давящие стены комнаты не смогли разрушить это стойкое ощущение. Возможно, моя спутница чувствовала то же самое, но в пьяном танце она понимала это не так сильно, ей хотелось лишь двигаться, двигаться и двигаться. Её молодое тонкое тело переполняла энергия, в один момент мне хотелось впиться в её тонкие губы и больше никогда не отпускать, но стоило мне об этом подумать, как память нахлынула тяжёлыми волнами и ощущение безопасности испарилось. – Что случилось, Оскар? Тебе со мной грустно? – спросила Вероника, садясь вместе со мной на кровать. Я отстранился.– П-прости меня, я... я так не могу, – тихо сказал я, удивляясь, как быстро прошло состояние опьянения. Ясность мысли блеснула перед глазами. – У тебя есть муж, и он тебя любит, – я нагло врал. – Думаю, нам лучше оставить это на потом.– Когда Грег умрёт? – с надеждой в голосе спросила Вероника и, встав, отошла на пару шагов неровной походкой. – Пожалуйста, останься со мной на эту ночь! Мне очень одиноко спать одной. Ты не понимаешь каково это: просыпаться и засыпать одной в квартире, – из её глаз вдруг покатились слёзы. Хотелось бы мне воспринимать это, как пустые разговоры пьяного человека, но почему-то у меня создавалось чёткое ощущение, что она сказала это от чистого сердца.– Ты хочешь, чтобы я остался?– Очень хочу, Оскар. На несколько секунд я замолчал и попытался привести себя в чувство. Выбор сделать было довольно сложно. Уйти и оставить её сердце разбитым навеки или остаться и сделать её хотя бы ненадолго, хотя бы пока она пьяна и не понимает, что делает, счастливой. Я понимал, что не могу уйти, поэтому чуть приблизился к ней и прошептал:– Только на одну ночь, хорошо? Она улыбнулась и одобрительно закивала.– Вот и славно, – ответил я и погладил её по мягким волнистым волосам. – А теперь давай ложиться спать, завтра у нас ещё один трудный день. Мы выключили радиолу и верхний свет. Я открыл окно и вновь опустился на кресло. Холодный ветерок города влетел в маленькую комнату, сметая на пути все запахи алкоголя и одеколона. Теперь внутри меня (не только внутри помещения) оставалась хладнокровная пустота, вакуум, в котором я жил практически всю жизнь. Вероника лежала на кровати, укрывшись тонким одеялом. Изгибы её тела я видел в свете луны, что ровно лился в окна и одновременно погружал нас в томный полумрак, в котором можно было делать всё, что заблагорассудится. Хотелось бы мне лечь с ней рядом, да только Грег неправильно мог всё это воспринять.Я знал, что на следующее утро Вероника не вспомнит о том, что говорила в этот вечер. Её слова, её мольба остаться – это всего лишь речь отравленного коньяком человека, всего лишь скрытые животные желания и не потраченная за многие годы энергия. Она хотела, чтобы я спал с ней, но мне хватило ума и чести, чтобы оставить всё, как было. Слишком уж свежи были воспоминания о самой болезненной любви в моей жизни. Слишком свежи.Я просидел в кресле ещё несколько минут, слушая тихое сопение ужасно прекрасной Вероники. Она была для меня словно костёр – манящий, но в то же время такой обжигающий и опасный. Я не мог отпустить своё прошлое, но уже принялся строить новое настоящее. Одно другому определённо мешало. Я знал, что рано или поздно мне пришлось бы выбирать – либо страшные воспоминания об утерянной любви, либо опасное будущее любовника. Всё это тихо разъедало мне голову, пока я смотрел на девушку в кровати. Поэтому, чтобы не сойти с ума прямо там, прямо посреди ночи, я встал и медленно вышел из комнаты, негромко щёлкнув замком. В своей комнате я, наконец, почувствовал себя более спокойно, чем этажом ниже. Спал с груди тяжёлый камень опасности, нависший надо мной. Растворился в небытие мой разум, оставив лишь кашу из мыслей и противоречий. В один миг мне захотелось раскрыть дневник, что я нашёл этой ночью, но что-то мне мешало. Наверное, ощущение предательства по отношению к ней не позволяло так просто изменить свою судьбу. Открывая дневник, я подписывался под каждым её словом о том, что такие люди, как я, не достойны жизни и каких-либо прав. «Тогда она была такой злой. Почему же это хранится в моей голове?» – спросил я себя, но ответа так и не услышал. Вопрос потонул в пустоте, оставшейся после этой тяжёлой ночи, медленно переходящей в утро. Я вдруг бросил взгляд на настенные часы, что мирно тикали и оглушали наполненную тишиной комнату. Без двадцати три.Мною было решено просто лечь спать. Наутро меня ждало нечто большее, чем простой день существа, которое не могло найти своей цели в жизни. Наутро я должен был проснуться другим человеком. Абсолютно другим.