21. Полина

30 декабря

Я сидела за столом, пролистывая новые страницы романа «Мама, можно?..», пока по стеклу, словно пули, стучали косые капли дождя. После Рождества мы с Ваней погрузились в работу. Я не отходила от стола и рисовала бешеными темпами, пытаясь отвлечься от воспоминаний того вечера. Ужин, танец, слова, которые Ваня мне прошептал.

Он считает, что я красивая.

Эта квартира стала ему домом, потому что здесь живу я.

Это было лучшее Рождество в его жизни.

В моей тоже. Его слова стали лучшим подарком, который я только могла получить. Ваня был лучшим, что случилось со мной за долгое время.

Господи, что я творю?

Я мастерски умела игнорировать свои чувства, но это глубокое, яростное желание отказывалось мне подчиняться. Наши тела успели соприкоснуться слишком много раз, чтобы я об этом забыла, так что теперь я страдала от сладостной агонии и мучительно жаждала того, что не могла получить. Меня преследовала щемящая боль, которая терзает тебя, когда ты находишься в одном пространстве с человеком, которого хочешь. В воздухе искрило электричество, и, казалось, всего один взгляд или одно слово – и ударит молния…

Я заставила себя встряхнуться.

Боже, соберись уже. Сосредоточься на деле.

Я склонилась над работой. Роман был почти закончен, что тоже добавляло в мою жизнь эмоций. Смесь восторга и ужаса.

Что, если им не понравится?

А что, если понравится?

Порыв ветра обрушил на окно град дождинок, и они застучали по стеклу, как горсть камешков. Я зажала в зубах кончик ручки. Ваня был где-то там, среди этого кошмара, но я с минуты на минуту ждала его домой. Я пошла на кухню, чтобы помешать бурлившее в кастрюле чили, и облегченно выдохнула, услышав, как в замке поворачивается ключ.

– Привет, – сказал Ваня.

– И тебе привет, – ответила я. – Господи, ты весь промок.

А еще ты невероятно хорош собой. Черт возьми, Бессмертных, какой же ты, блин, красивый.

Его утепленная ветровка блестела от дождевой воды, ручейками стекавшей на пол. Освободив руки от перчаток, он подул на них. Его щеки раскраснелись, в волосах сверкали капли.

– А что это у нас? – спросил он, переводя дыхание с холода. – Чили? Пахнет потрясающе. Дай мне немного времени, чтобы согреться, а потом можно будет поесть и сесть за работу.

– Звучит как план.

Ваня принял душ и переоделся в сухую одежду. Мы съели чили с кукурузным хлебом, который я купила у Афшин, а потом втиснулись за маленький стол, чтобы поработать. Тишина оглушала. Она была наполнена нашим рождественским танцем, пропитанным ромом, и всеми теми словами, которые за ним последовали…

– Ты не против, если я включу музыку? – спросила я. – Такую, которой меньше сотни лет?

Ваня улыбнулся уголками губ.

– Не вопрос.

Я открыла на телефоне приложение, через которое можно было слушать альтернативные радиостанции. Включилась песня «Wonderwall» группы Оазис. Звук был немного дребезжащим, но, что поделаешь, колонки у нас не имелось.

– Я доделал текст для двух последних кадров. Что дальше? – спросил Ваня, склоняясь над рисунками.

Я достала свои последние зарисовки. Они были грубыми и служили ориентиром для полноценных рисунков.

– Кира и Райдер перенеслись в 1983 год. Она поймала извращенца, бродившего ночью по детской площадке и готовившегося следующим утром осуществить свой план. Она достает пистолет и хочет вышибить ему мозги, но… – Я закусила губу и, надув щеки, выдохнула через рот. – Вот он, момент истины. Прислушается ли она к советам Райдера? Сможет ли пощадить преступника и сохранить ему жизнь? Или нет?

Ваня взглянул на меня, а потом – на рисунок, изображавший испуганного мужчину, который лежал на земле у ног Киры. Подтянув скетч к себе, он написал в облачке над головой извращенца: «П-пожалуйста, Мама… М-можно ты оставишь меня в живых?..»

– Кира всегда говорит «нет», – сказала я. – Но что произойдет, если она скажет «да»? Как быть с местью за смерть дочери? Кира несет возмездие и убивает, чтобы облегчить свою боль. Она не знает, как иначе справляться с горем. Что с ней произойдет, если все это исчезнет?

Ваня мягко улыбнулся.

– Мы не знаем. Это и будет финалом книги. Читателям нужно будет самим додумать, какие последствия ждут Киру, если она снова скажет «нет». Или «да», решив оставить его в живых.

– Я не знаю, что с ней произойдет.

Он мягко улыбнулся.

– Есть только один способ узнать.

Я поймала взгляд Вани и упала в  глубину его глаз – в этот теплый, насыщенный зелёный эликсир, в котором я всегда чувствовала себя в безопасности. Мы сидели в тишине, которую заполняла одна только музыка.

Потому что, возможно, ты станешь тем, кто меня спасет…

Я с усилием сглотнула комок в горле.

– Она говорит «да».

На лице Вани засияла улыбка. Он записал диалог и опустил ручку на стол.

– У нас хорошо получается, Поль, – сказал он. – Очень хорошо.

Я судорожно выдохнула.

– Это только начало. Кто знает, что случится дальше. – Я подняла на Ваню взгляд. – С ней.

Он медленно сделал глоток пива.

– Возможно, она станет размышлять о том, чего не сделала, и найдет какое-то утешение в том, что пощадила себя и не стала смотреть, как в глазах того парня угасает жизнь.

От меня не укрылся ни его понимающий взгляд, ни тот факт, что теперь он говорил вовсе не о героине моего комикса.

– Ты что, аккуратно пытаешься сказать мне, что ты против смертной казни?

– Да.

Я не ожидала от него такого прямого, простого ответа. Это слово ударило меня под дых, и я обмякла на стуле.

– Я жду этого уже десять лет. Десять лет, Вань.

– Я понимаю, – тихо сказал он. – И я понимаю, что это не мое дело и что я не имею права давать советы. Но я был в этом положении, Поль. На моих глазах умер человек. Такое меняет тебя. Навсегда.

Я посмотрела в окно. Сгустились сумерки, но дождь по-прежнему бился о стекло, оставляя на нем серебристые полоски.

– Это не одно и то же, – проговорила я. – Этот человек умер из-за несчастного случая. Он не был больным, ублюдочным извращенцем.

– Нет, не был, – произнес Ваня. Теперь в его словах тоже звенело напряжение. – Но увидеть такое, Зэл, неважно, как и почему…

Он покачал головой.

– Не знаю. Не слушай меня. Возможно, это правда поможет тебе обрести покой, к которому ты стремишься, и меньше всего на свете я хочу этому помешать.

Я посмотрела ему в глаза.

– А как насчет твоего покоя, Вань?

Он откинулся на спинку стула.

– У нас разные ситуации. Совершенно.

– Ты прав, – сказала я. – Ты оказался в своей из-за случайности.

– Но с тем же результатом. Этот человек погиб. Но у тебя есть выбор, Поль. Ты все еще можешь его совершить. А я свой уже сделал. Я сделал его, когда решил ограбить этот чертов дом.

Он встал, чтобы выбросить пустую пивную банку, и остался стоять на кухне, уперев руки в бедра и опустив голову. При взгляде на него у меня сжималось сердце. Я хотела дать ему хотя бы маленькую толику утешения и облегчения, которые он дарил мне. Хоть как-нибудь.

– Я знаю про твои письма для миссис Джей, – тихонько сказала я.

Ваня тут же вскинул голову.

– Что? Откуда?

– Дарлин, – призналась я. – Не злись на нее, – добавила я, увидев на его лице кровожадное выражение. – Ты же знаешь, какая она. Слова подкатывают к ее горлу и отступают прочь, словно приливы и отливы. Это происходит помимо ее воли. К тому же она упомянула об этом лишь потому, что заботится о тебе.

Лицо Вани оставалось суровым, но я видела, что его глаза немного смягчились, и этого хватило, чтобы придать мне храбрости.

– И я заговорила об этом, – медленно продолжила я, – только потому, что я о тебе забочусь.

Он смотрел мне в глаза еще несколько секунд. В его взгляде кружилось множество мыслей, и я знала: все они – обо мне. Но потом он встряхнул головой, словно хотел ее прочистить, и сдержанным тоном произнес:

– Эти письма – ерунда. В них нет никакого смысла. Я уверен, она даже их не читает.

– Она пересылает их обратно?

– Нет.

– Тогда не исключено, что она их читает.

– Она ни разу не ответила, – сказал он. – Я написал ей тридцать девять писем, Полин. Если она все их прочитала, то почему не дала никакого ответа?

Его голос был тверд, как гранит, но в любой момент грозил пойти трещинами. Если бы я хотела зарисовать Ваню в этот момент, то изобразила бы его в виде увесистого булыжника. Но его поверхность была бы усеяна жилками, по которым струилась надежда, способная разбить этот панцирь боли.

– Ваня…

– Мне больше не о чем писать, – тихо сказал он.

– Но ты ведь хочешь много чего сказать миссис Джей, – сказала я, обхватывая себя руками. – Тебе нужно, чтобы она дала тебе разрешение жить дальше, да? А если она его не даст, что тогда? Что будет после того, как мы закончим наш графический роман?

Что будет с нами?

Следующую секунду он молчал, а затем произнес:

– Мне нечего тебе предложить, Полина.

– Это неправда.

– Я преступник. Этот факт будет преследовать меня до конца жизни. Мне нужно будет указывать его в каждом заявлении на новую работу, в каждом заявлении на аренду квартиры. Знаешь, как тяжело было получить эту студию? Если бы не Рой, я оказался бы в жопе, потому что мало кто хочет сдавать жилье преступнику. Я даже не могу открыть гребаный счет в банке, пока не сообщу об этом Рою.

– Я же говорила, что мне плевать.

Я отвела взгляд, заправила локон за ухо и обхватила себя руками еще крепче.

– Мне на все это плевать.

– Но мне нет, – проговорил Ваня. – Мне не плевать. Мне не плевать на то, что, стоит мне закрыть глаза, я вижу, как умирает мистер Джей. Я вижу, как из его глаз пропадает свет, и какое бы дерьмо ни случилось со мной в течение всей оставшейся жизни, оно покажется чертовой ерундой по сравнению с этим мгновением. С этим единственным гребаным мгновением…

Он провел ладонью по волосам, качая головой.

– Я испоганил свое будущее, – наконец проговорил он. – Меньше всего на свете я хочу испоганить твое.

Я лихорадочно пыталась подобрать слова, чтобы ему ответить, но Ваня уже направлялся к матрасу, чтобы опустить его на пол.

– По этой погоде день сегодня выдался тяжелым, – сказал он. – Я устал. Давай ложиться спать, хорошо?

Я проследила взглядом, как он пытается уместить свои метр девяносто на этом дурацком матрасе, и неохотно залезла в его кровать. В квартире было тихо, если не считать негромкого и вялого звяканья в радиаторе.

Я уставилась в потолок.

– Возможно, миссис Джей когда-нибудь тебе ответит, – мягко проговорила я в темноту. – А может, и нет. Ты можешь писать ей по письму каждый день в течение долгого времени – хоть лет десять – и так и не получить ответ. Но это не значит, что ты не заслуживаешь покоя.

Ваня не отвечал. Молчание затянулась и перетекло в бессонную ночь. Я ощущала, что Ваня лежит в метре от меня, но в то же время томится в клетке прошлого, которое не способен изменить. Со мной происходило то же самое – наша боль была выткана из одной материи, хоть узоры и отличались. Только вот Ваня мне помогал.

А я не могу ему помочь. У меня ничего не вышло.

Я уткнулась лицом в подушку Вани и погрузилась в беспокойный сон. Ранним утром, когда сумрак комнаты только начинал сереть, я услышала, как он слез с матраса и подошел к столу. Потом достал ручку с бумагой и при одном лишь свете от гирлянд, висевших на стене, принялся писать.

Закончив, он оделся в рабочую одежду, засунул письмо в карман и вышел из квартиры.