Облако в штанах (В.В. Маяковский, 1915)

Тетраптих

(вступление)

Вашу мысль,мечтающую на размягченном мозгу,как выжиревший лакей на засаленной кушетке,буду дразнить об окровавленный сердца лоскут:досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.

У меня в душе ни одного седого волоса,и старческой нежности нет в ней!Мир огромив мощью голоса,иду - красивый,двадцатидвухлетний.

Нежные!Вы любовь на скрипки ложите.Любовь на литавры ложит грубый.А себя, как я, вывернуть не можете,чтобы были одни сплошные губы!

Приходите учиться -из гостиной батистовая,чинная чиновница ангельской лиги.

И которая губы спокойно перелистывает,как кухарка страницы поваренной книги.

Хотите -буду от мяса бешеный- и, как небо, меняя тона -хотите -буду безукоризненно нежный,не мужчина, а - облако в штанах!

Не верю, что есть цветочная Ницца!Мною опять славословятсямужчины, залежанные, как больница,и женщины, истрепанные, как пословица.

1

Вы думаете, это бредит малярия?

Это было,было в Одессе.

«Приду в четыре»,- сказала Мария.Восемь.Девять.Десять.

Вот и вечерв ночную жутьушел от окон,хмурый,декабрый.

В дряхлую спину хохочут и ржутканделябры.

Меня сейчас узнать не могли бы:жилистая громадинастонет,корчится.Что может хотеться этакой глыбе?А глыбе многое хочется!

Ведь для себя не важнои то, что бронзовый,и то, что сердце - холодной железкою.Ночью хочется звон свойспрятать в мягкое,в женское.

И вот,громадный,горблюсь в окне,плавлю лбом стекло окошечное.Будет любовь или нет?Какая -большая или крошечная?Откуда большая у тела такого:должно быть, маленький,смирный любёночек.Она шарахается автомобильных гудков.Любит звоночки коночек.

Еще и еще,уткнувшись дождюлицом в его лицо рябое,жду,обрызганный громом городского прибоя.

Полночь, с ножом мечась,догнала,зарезала,-вон его!

Упал двенадцатый час,как с плахи голова казненного.

В стеклах дождинки серыесвылись,гримасу громадили,как будто воют химерыСобора Парижской Богоматери.

Проклятая!Что же, и этого не хватит?Скоро криком издерется рот.Слышу:тихо,как больной с кровати,спрыгнул нерв.И вот,-сначала прошелсяедва-едва,потом забегал,взволнованный,четкий.Теперь и он и новые двамечутся отчаянной чечеткой.

Рухнула штукатурка в нижнем этаже.

Нервы -большие,маленькие,многие!-скачут бешеные,и ужеу нервов подкашиваются ноги!

А ночь по комнате тинится и тинится,-из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.

Двери вдруг заляскали,будто у гостиницыне попадает зуб на зуб.

Вошла ты,резкая, как «нате!»,муча перчатки замш,сказала:«Знаете -я выхожу замуж».

Что ж, выходите.Ничего.Покреплюсь.Видите - спокоен как!Как пульспокойника.Помните?Вы говорили:«Джек Лондон,деньги,любовь,страсть»,-а я одно видел:вы - Джоконда,которую надо украсть!И украли.

Опять влюбленный выйду в игры,огнем озаряя бровей загиб.Что же!И в доме, который выгорел,иногда живут бездомные бродяги!

Дразните?«Меньше, чем у нищего копеек,у вас изумрудов безумий».Помните!Погибла Помпея,когда раздразнили Везувий!

Эй!Господа!Любителисвятотатств,преступлений,боен,-а самое страшноевидели -лицо мое,когдаяабсолютно спокоен?

И чувствую -«я»для меня мало.Кто-то из меня вырывается упрямо.

Allo!Кто говорит?Мама?Мама!Ваш сын прекрасно болен!Мама!У него пожар сердца.Скажите сестрам, Люде и Оле,-ему уже некуда деться.Каждое слово,даже шутка,которые изрыгает обгорающим ртом он,выбрасывается, как голая проституткаиз горящего публичного дома.Люди нюхают -запахло жареным!Нагнали каких-то.Блестящие!В касках!Нельзя сапожища!Скажите пожарным:на сердце горящее лезут в ласках.Я сам.Глаза наслезнённые бочками выкачу.Дайте о ребра опереться.Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!Рухнули.Не выскочишь из сердца!

На лице обгорающемиз трещины губобугленный поцелуишко броситься вырос.

Мама!Петь не могу.У церковки сердца занимается клирос!

Обгорелые фигурки слов и чиселиз черепа,как дети из горящего здания.Так страхсхватиться за небовысилгорящие руки «Лузитании».

Трясущимся людямв квартирное тихостоглазое зарево рвется с пристани.Крик последний,-ты хотьо том, что горю, в столетия выстони!

2

Славьте меня!Я великим не чета.Я над всем, что сделано,ставлю «nihil».

Никогданичего не хочу читать.Книги?Что книги!

Я раньше думал -книги делаются так:пришел поэт,легко разжал уста,и сразу запел вдохновенный простак -пожалуйста!А оказывается -прежде чем начнет петься,долго ходят, размозолев от брожения,и тихо барахтается в тине сердцаглупая вобла воображения.Пока выкипячивают, рифмами пиликая,из любвей и соловьев какое-то варево,улица корчится безъязыкая -ей нечем кричать и разговаривать.

Городов вавилонские башни,возгордясь, возносим снова,а боггорода на пашнирушит,мешая слово.

Улица муку молча пёрла.Крик торчком стоял из глотки.Топорщились, застрявшие поперек горла,пухлые taxi и костлявые пролеткигрудь испешеходили.

Чахотки площе.Город дорогу мраком запер.

И когда -все-таки!-выхаркнула давку на площадь,спихнув наступившую на горло паперть,думалось:в хорах архангелова хоралабог, ограбленный, идет карать!

А улица присела и заорала:«Идемте жрать!»

Гримируют городу Круппы и Круппикигрозящих бровей морщь,а во ртуумерших слов разлагаются трупики,только два живут, жирея -«сволочь»и еще какое-то,кажется, «борщ».

Поэты,размокшие в плаче и всхлипе,бросились от улицы, ероша космы:«Как двумя такими выпетьи барышню,и любовь,и цветочек под росами?»А за поэтами -уличные тыщи:студенты,проститутки,подрядчики.

Господа!Остановитесь!Вы не нищие,вы не смеете просить подачки!

Нам, здоровенным,с шаго саженьим,надо не слушать, а рвать их -их,присосавшихся бесплатным приложениемк каждой двуспальной кровати!

Их ли смиренно просить:«Помоги мне!»Молить о гимне,об оратории!Мы сами творцы в горящем гимне -шуме фабрики и лаборатории.

Что мне до Фауста,феерией ракетскользящего с Мефистофелем в небесном паркете!Я знаю -гвоздь у меня в сапогекошмарней, чем фантазия у Гете!

Я,златоустейший,чье каждое словодушу новородит,именинит тело,говорю вам:мельчайшая пылинка живогоценнее всего, что я сделаю и сделал!

Слушайте!Проповедует,мечась и стеня,сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!Мыс лицом, как заспанная простыня,с губами, обвисшими, как люстра,мы,каторжане города-лепрозория,где золото и грязь изъязвили проказу,-мы чище венецианского лазорья,морями и солнцами омытого сразу!

Плевать, что нету Гомеров и Овидиевлюдей, как мы,от копоти в оспе.Я знаю -солнце померкло б, увидевнаших душ золотые россыпи!

Жилы и мускулы - молитв верней.Нам ли вымаливать милостей времени!Мы -каждый -держим в своей пятернемиров приводные ремни!

Это взвело на Голгофы аудиторийПетрограда, Москвы, Одессы, Киева,и не было ни одного,которыйне кричал бы:«Распни,распни его!»Но мне -люди,и те, что обидели -вы мне всего дороже и ближе.

Видели,как собака бьющую руку лижет?!

Я,обсмеянный у сегодняшнего племени,как длинныйскабрезный анекдот,вижу идущего через горы времени,которого не видит никто.

Где глаз людей обрывается куцый,главой голодных орд,в терновом венце революцийгрядет шестнадцатый год.

А я у вас - его предтеча;я - где боль, везде;на каждой капле слёзовой течираспял себя на кресте.Уже ничего простить нельзя.Я выжег души, где нежность растили.Это труднее, чем взятьтысячу тысяч Бастилий!

И когда,приход егомятежом оглашая,выйдете к спасителю -вам ядушу вытащу,растопчу,чтоб большая!-и окровавленную дам, как знамя.

3

Ах, зачем это,откуда этов светлое веселогрязных кулачищ замах!

Пришлаи голову отчаянием занавесиламысль о сумасшедших домах.

И -как в гибель дредноутаот душащих спазмбросаются в разинутый люк -сквозь свойдо крика разодранный глазлез, обезумев, Бурлюк.Почти окровавив исслезенные веки,вылез,встал,пошели с нежностью, неожиданной в жирном человекевзял и сказал:«Хорошо!»Хорошо, когда в желтую кофтудуша от осмотров укутана!Хорошо,когда брошенный в зубы эшафоту,крикнуть:«Пейте какао Ван-Гутена!»

И эту секунду,бенгальскую,громкую,я ни на что б не выменял,я ни на...

А из сигарного дымаликерною рюмкойвытягивалось пропитое лицо Северянина.Как вы смеете называться поэтоми, серенький, чирикать, как перепел!Сегоднянадокастетомкроиться миру в черепе!

Вы,обеспокоенные мыслью одной -«изящно пляшу ли»,-смотрите, как развлекаюсья -площаднойсутенер и карточный шулер.От вас,которые влюбленностью мокли,от которыхв столетия слеза лилась,уйду я,солнце моноклемвставлю в широко растопыренный глаз.

Невероятно себя нарядив,пойду по земле,чтоб нравился и жегся,а впередина цепочке Наполеона поведу, как мопса.Вся земля поляжет женщиной,заерзает мясами, хотя отдаться;вещи оживут -губы вещинызасюсюкают:«цаца, цаца, цаца!»

Вдруги тучии облачное прочееподняло на небе невероятную качку,как будто расходятся белые рабочие,небу объявив озлобленную стачку.Гром из-за тучи, зверея, вылез,громадные ноздри задорно высморкая,и небье лицо секунду кривилосьсуровой гримасой железного Бисмарка.И кто-то,запутавшись в облачных путах,вытянул руки к кафе -и будто по-женски,и нежный как будто,и будто бы пушки лафет.

Вы думаете -это солнце нежненькотреплет по щечке кафе?Это опять расстрелять мятежниковгрядет генерал Галифе!

Выньте, гулящие, руки из брюк -берите камень, нож или бомбу,а если у которого нету рук -пришел чтоб и бился лбом бы!Идите, голодненькие,потненькие,покорненькие,закисшие в блохастом грязненьке!Идите!Понедельники и вторникиокрасим кровью в праздники!Пускай земле под ножами припомнится,кого хотела опошлить!

Земле,обжиревшей, как любовница,которую вылюбил Ротшильд!Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,как у каждого порядочного праздника -выше вздымайте, фонарные столбы,окровавленные туши лабазников.

Изругивался,вымаливался,резал,лез за кем-товгрызаться в бока.

На небе, красный, как марсельеза,вздрагивал, околевая, закат.

Уже сумашествие.

Ничего не будет.

Ночь придет,перекусити съест.Видите -небо опять иудитпригоршнью обгрызанных предательством звезд?

Пришла.Пирует Мамаем,задом на город насев.Эту ночь глазами не проломаем,черную, как Азеф!

Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы,вином обливаю душу и скатертьи вижу:в углу - глаза круглы,-глазами в сердце въелась богоматерь.Чего одаривать по шаблону намалеванномусиянием трактирную ораву!Видишь - опятьголгофнику оплеванномупредпочитают Варавву?Может быть, нарочно яв человечьем месивелицом никого не новей.Я,может быть,самый красивыйиз всех твоих сыновей.Дай им,заплесневшим в радости,скорой смерти времени,чтоб стали дети, должные подрасти,мальчики - отцы,девочки - забеременели.И новым рожденным дай обрастипытливой сединой волхвов,и придут они -и будут детей креститьименами моих стихов.

Я, воспевающий машину и Англию,может быть, просто,в самом обыкновенном Евангелиитринадцатый апостол.И когда мой голоспохабно ухает -от часа к часу,целые сутки,может быть, Иисус Христос нюхаетмоей души незабудки.

4

Мария! Мария! Мария!Пусти, Мария!Я не могу на улицах!Не хочешь?Ждешь,как щеки провалятся ямкоюпопробованный всеми,пресный,я придуи беззубо прошамкаю,что сегодня я«удивительно честный».Мария,видишь -я уже начал сутулиться.

В улицахлюди жир продырявят в четырехэтажных зобах,высунут глазки,потертые в сорокгодовой таске,-перехихикиваться,что у меня в зубах- опять!-черствая булка вчерашней ласки.Дождь обрыдал тротуары,лужами сжатый жулик,мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп,а на седых ресницах -да!-на ресницах морозных сосулекслезы из глаз -да!-из опущенных глаз водосточных труб.Всех пешеходов морда дождя обсосала,а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет;лопались люди,проевшись насквозь,и сочилось сквозь трещины сало,мутной рекой с экипажей стекалавместе с иссосанной булкойжевотина старых котлет.

Мария!Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово?Птицапобирается песней,поет,голодна и звонка,а я человек, Мария,простой,выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни.Мария, хочешь такого?Пусти, Мария!Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!

Мария!

Звереют улиц выгоны.На шее ссадиной пальцы давки.

Открой!

Больно!

Видишь - натыканыв глаза из дамских шляп булавки!

Пустила.

Детка!Не бойся,что у меня на шее воловьейпотноживотые женщины мокрой горою сидят,-это сквозь жизнь я тащумиллионы огромных чистых любовейи миллион миллионов маленьких грязных любят.Не бойся,что снова,в измены ненастье,прильну я к тысячам хорошеньких лиц,-«любящие Маяковского!»-да ведь это ж династияна сердце сумасшедшего восшедших цариц.Мария, ближе!В раздетом бесстыдстве,в боящейся дрожи ли,но дай твоих губ неисцветшую прелесть:я с сердцем ни разу до мая не дожили,а в прожитой жизнилишь сотый апрель есть.Мария!

Поэт сонеты поет Тиане,а я -весь из мяса,человек весь -тело твое просто прошу,как просят христиане -«хлеб наш насущныйдаждь нам днесь».

Мария - дай!

Мария!Имя твое я боюсь забыть,как поэт боится забытькакое-тов муках ночей рожденное слово,величием равное богу.Тело твоея буду беречь и любить,как солдат,обрубленный войною,ненужный,ничей,бережет свою единственную ногу.Мария -не хочешь?Не хочешь!

Ха!

Значит - опятьтемно и понуросердце возьму,слезами окапав,нести,как собака,которая в конурунесетперееханную поездом лапу.Кровью сердце дорогу радую,липнет цветами у пыли кителя.Тысячу раз опляшет Иродиадойсолнце землю -голову Крестителя.И когда мое количество летвыпляшет до конца -миллионом кровинок устелется следк дому моего отца.

Вылезугрязный (от ночевок в канавах),стану бок о бок,наклонюсьи скажу ему на ухо:- Послушайте, господин бог!Как вам не скушнов облачный кисельежедневно обмакивать раздобревшие глаза?Давайте - знаете -устроимте карусельна дереве изучения добра и зла!Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,и вина такие расставим по столу,чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пухмурому Петру Апостолу.А в рае опять поселим Евочек:прикажи,-сегодня ночью жсо всех бульваров красивейших девочекя натащу тебе.Хочешь?Не хочешь?Мотаешь головою, кудластый?Супишь седую бровь?Ты думаешь -этот,за тобою, крыластый,знает, что такое любовь?Я тоже ангел, я был им -сахарным барашком выглядывал в глаз,но больше не хочу дарить кобыламиз сервской муки изваянных ваз.Всемогущий, ты выдумал пару рук,сделал,что у каждого есть голова,-отчего ты не выдумал,чтоб было без мукцеловать, целовать, целовать?!Я думал - ты всесильный божище,а ты недоучка, крохотный божик.Видишь, я нагибаюсь,из-за голенищадостаю сапожный ножик.Крыластые прохвосты!Жмитесь в раю!Ерошьте перышки в испуганной тряске!Я тебя, пропахшего ладаном, раскроюотсюда до Аляски!

Пустите!

Меня не остановите.Вру я,в праве ли,но я не могу быть спокойней.Смотрите -звезды опять обезглавилии небо окровавили бойней!Эй, вы!Небо!Снимите шляпу!Я иду!

Глухо.

Вселенная спит,положив на лапус клещами звезд огромное ухо.