Prologue

Мой Бог, я так одинока.Поэтому я открываю окно,Чтобы услышать звуки, издаваемые людьми,Чтобы услышать звуки, издаваемые людьми.

Венера, планета любви,Была разрушена глобальным потеплением.Что, ее обитатели также хотели слишком многого?Ее обитатели хотели слишком многого?

А мне не нужно твое сочувствие,Я просто хочу, чтобы кто-то был рядом.Видимо, я — трусиха.Мне просто хочется чувствовать себя счастливой,И я знаю, никто меня не спасёт.

Mitski — Nobody

Февраль, 1951

Дождевые капли, скользя по стенам пещеры в лесу к северу от Чикаго, отбивали ритмичную дробь, словно подражая размеренному тиканью часов. Землистый запах и сырость невидимой вуалью окутали разреженный воздух.

Тишина. Вечная и гнетущая, со временем она поглотила каждое живое существо, будь то летучие мыши, совсем недавно обосновавшиеся в непроглядной темноте пещеры, или пауки — мохнатые и агрессивные.

Время застыло. Сколько прошло дней? А может, лет или десятилетий?

Насильно запертая и скрытая магией, она, ставшая пленницей, медленно иссыхала, не зная, что жизнь в Городе Ветров кипит буйством красок и эмоций. Люди рождаются, живут ярко и полно, а затем, в свой час, покидают мир живых, оставляя после себя историю, запечатленную в великих деяниях или в именах тех, чью жизнь они коснулись.

«Баланс жизни важен. Где-то прибавится, а где-то убавится. Помните, мисс Сальваторе, мы всего лишь гости в этом мире».

На подкорке сознания гудели фразы из прошлого. Кем они сказаны? Неизвестно. Воспоминаний не осталось — все они померкли, утеряв временную нить событий.

Она бы предпочла оборвать свое горестное существование, наполненное болью и необъятным голодом, вытесняющим каждую мысль, кои не позволяли окончательно потерять себя прежнюю — юную, невинную девушку, ставшую жертвой собственной глупости.

Жажда съедала ее, разрушала разум, ставший хрупким и ненадежным.

«Твоя слепая вера тебя и погубила. Никто не придет, не спасет тебя. Сама подумай: где все они, когда тебе так необходима помощь? Они забыли о тебе. Смирись».

Назойливый голосок, пропитанный злостью, пронизывал туманные мысли. Речи его, как и сотни раз до этого момента, звучали убедительно, убивая всякую надежду на спасение, едва тлевшую в душе, если от нее, после всех совершенных зверств, что-то осталось.

То человеческое, ускользающее от нее капля за каплей.

«Нет. Он придет за мной», — про себя подумала она, не имея никаких сил, открыть рот и завопить, моля о помощи.

Голод терзал ее глотку, словно внутрь проникло раскаленное железо, неумолимо обжигая и лишая покоя.

Кровь, застывшая, уже не циркулировала по иссохшим венам, не питала организм жизнью. Боль — жгучая и ни на мгновение не утихающая — разрывала сознание и тело, покрытое мертвой синевой. Не осталось ничего, кроме мыслей сломленного разума и всепоглощающей жажды крови.

«Кто? Твой брат или, быть может, любовник, оставивший тебя? Не будь наивна, откажись от них. Ближе меня у тебя нет никого».

«Нет».

«Твое сердце бьется, заставь его остановиться. Оборви мучения».

Каменное женское изваяние, сросшееся с пещерой и пустившее в ее недра корни, четверть века простояло неподвижно, голодая и погибая день за днем, год за годом.

Лето сменялось осенью, зима — весной. Люди рождались и умирали. Там, за пределами запечатанной магией подземелья, доносились запахи цветов, выпечки с центральной площади, перемешанные с ароматами людских тел.

Тягучий запах их крови и пота тянулся к ней, обжигая застывшее лицо, утратившее остатки былой красоты. Закованная и лишенная власти над телом, она пребывала в безмолвии.

Прошли годы. Внутренний голосок оказался прав: никто о ней не вспомнил, никто не явился, чтобы спасти и унять ее голод. Тогда она сдалась, потеряв веру, и боль, тянувшуюся шлейфом из прожитых жизней, наконец утихла.

Мир продолжал свой бег, забыв о Мортише Сальваторе, погребенной заживо. Лишь в безмолвных чертогах разума она нашла пристанище, покамест внутренний голосок, отвлекая медовыми речами, безжалостно разрушал все, что некогда делало ее уникальной — человечность.