P. S

Сашка... Сашка...

Я никогда не думал, что простой польский мальчишка станет так дорог мне...

Когда я в первый раз увидел тебя на плацу, да и там, в комнате Франка — единственной мыслью было — овладеть тобой. Нервные движения, детское нетронутое испорченностью лицо, дерзкие глаза. На первый взгляд ты был простым ребенком, но какое-то даже наглое упрямство, проскальзывающее в каждой реакции, сбивало с толку, интриговало. Я хотел покорить тебя, сломать, сделать своим.

Моя жизнь до этого была расписана по четким регламентам и правилам. Здесь не было места состраданию, излишним эмоциям, привязанности. Все это с раннего возраста искоренялось жестокими методами из наших сердец. Для меня было шоком то, что ударив тебя, я почувствовал жалость. Ты поднял на меня глаза, я должен наказать — все логично. Только твой стон от боли слышу до сих пор. Я отправляю тебя в карцер на пять дней. И эти пять дней превращаются в зловещую пытку. Знать, что ты там, и рядом нет любопытных глаз, что я могу делать с тобой все что хочу — эти мысли сводили с ума. Дошло до того, что я не мог унять дрожь в руках. Просто одержимость!

Конечно, я спустился в карцер. Ты мог кричать, отбиваться, мог равнодушно ненавидеть меня, стараясь пережить насилие, но я совсем не был готов к тому, что ты будешь наслаждаться, наслаждаться мной. Я был поражен. Я был сломлен. С того вечера что бы я ни делал, где бы ни находился, я мысленно возвращался к тебе, просыпаясь по ночам в холодном поту от одного и того же сна — твоих губ, твоих рук и сладкого стона исступления. Не знаю, чувствовал ли я уже тогда хоть что-нибудь кроме страсти, но по мне так и этого чувства было очень много. Я не владел ситуацией, шел на поводу своего влечения к тебе. Все играло против меня. Я рисковал попасться в этом безумном состоянии много раз, хотя четко знал — фюрер не позволит мне кем-то серьезно увлечься — на это я права не имел. Его жестокость погубила бы многих.

В тот вечер ты выносил воду, выходя из центрального здания. Мое желание переросло в неконтролируемый порыв. Мне не хотелось ни слышать, ни понимать — я просто жестко имел тебя, сбрасывая все то напряжение, которое мучило меня уже несколько дней. Это как ловушка. Мне надо было или провести с тобой хотя бы неделю, чтобы насытиться или вычеркнуть тебя из своего сознания. Второе было реальнее, хотя и совсем нелегко. Избегать встречи, не смотреть, не думать...На самом деле, я доходил до сумасшествия, просиживая на окне комнаты часами, выглядывая твою фигуру среди заключенных. Ты не представляешь мой восторг, когда вы уехали на лесопилку. Две недели полного покоя. Чем ты дальше, тем мне меньше соблазна. Но, как я ошибался — мое желание быть рядом, переросло в навязчивую паранойю. Дойлиш больше не радовал, скорее раздражал тем, что он не был тобой. Я серьезно начал бояться, что влюбляюсь ...

Увидев пистолет Фабера направленный тебе в голову, тогда во время побега заключенных, я почувствовал дикий гнев, смешанный с болью. Конечно, я не дал ему убить, но откуда все эти чувства? Злился на самого себя. Я как простолюдин, измываюсь из-за еврейского поляка. Думать даже противно! Он — еврей! Он — грязь, никто! Да, смазливое личико, красивое тело, но я уже все это получил. Хватит! Мне он больше не интересен! Думаешь, эти мысли хоть немного помогли? О дааа...как же...

Я сидел в своей комнате, когда вошел Фабер с легкой ухмылкой на лице. Мне не пришлось долго выпытывать, что произошло. Франк хвастал перед всеми, как научил тебя правильно заглатывать сегодня в лазарете. В этот момент я чуть не сошел с ума... Представить тебя с ним — было выше моих сил! Но мне была интересна твоя реакция. Тебе понравилось? Я решил спуститься в барак и посмотреть. Маленький мальчик, захлебывающийся в рыданиях, свернувшийся от боли под фуфайкой, помог мне принять единственное правильное решение. Я не позволю Франку прикасаться к тебе! Никогда! Я понимал, что не имею права расстрелять представителя высшего состава, я понимал, что расправа будет жестокой, но мне было честно, все равно — только уничтожить! После случившегося пришлось прямиком направиться к фюреру. Он мог меня убить, мог помиловать. Я знал одно, если он узнает истинную причину — это будет конец. Поэтому мне надо было очень постараться, чтобы скрыть все случившееся. Вроде поверил. Расплачивался я собой, стараясь не выдать отвращения и стыда. Он пользуется мной более шести лет, почему я все еще не привык?

Мне казалось, что череда плохих новостей не закончится никогда. Я не успел переступить порог лагеря, как узнал о жестокой расправе Кенерски над Радзински. Поляк в лазарете, в себя почти не приходит. Очень хотелось сразу пойти к тебе, но я отправился к Дойлишу. Глупые объяснения на тему, как я тебя люблю, а ты...Мне хотелось ударить, но я понимал, что все это допустил сам. Я объяснил, что его сверхправа в этом лагере закончились, и чтобы он не усугублял своего положения на данный момент. Передо мной его лицо, губы, которые я совсем недавно целовал, а мне противно, он был мне омерзителен!

Наконец я у тебя. То, что я увидел в лазарете, привело меня в полный шок. Независимо от слов Макса, который убедительно заверял, что с тобой все будет хорошо, то, что видел я, хорошо назвать было тяжело. От твоего лица осталось жуткое мессиво. Перелом руки, ребра, спина...

Я сидел возле кровати, несмело прикасаясь к волосам, целуя избитое лицо. В такой роли, честно сказать, я выступал впервые — сиделка-нацист. Но мне было все равно. Я так устал и испугался за тебя, что меня не волновало, что подумает тот же доносчик Макс. Макс работал на Фабера, и я это знал. Но Фабер, Фабер слишком во многом зависел от меня, поэтому пока он будет молчать. Я уже точно знал, что чувствую к тебе, но совсем не знал, что чувствуешь ты... Бедный мой больной мальчик.

Было очень трудно осознать себя влюбленным в польского парня. С одной стороны, я не умел и не знал, как правильно себя вести. Мне все время казалось, что я слишком откровенен, слишком навязчив. С другой стороны, я не мог позволить себе сделать лишнего шага, чтобы не вызвать подозрения фюрера.

Пробираться ночью к тебе в лазарет... как во французском романе. Я чувствовал себя обычным влюбленным парнем. Мне было очень хорошо с тобой. Ты смеялся и плакал, капризничал и злился. Но ты был так искренен и так нежен ко мне. Хотелось потакать тебе, радовать подарками и своим вниманием. Твоя улыбка была лучшим подарком для меня.

Когда мне пришлось уехать в трехнедельную поездку в Польшу, я в полной мере осознал, как скучаю. В своих мечтах, я любил тебя, засыпал и просыпался с тобой, но ты был так далеко.

Наша первая ночь вместе превысила все ожидания. Мне было трудно остановиться, оторваться от тебя. Ты давно уснул, а я все гладил твое лицо, целуя волосы, шею. Я так люблю тебя! Я готов для тебя на все! А ты? Любишь ли ты?

Спустя несколько дней Фабер тактично заметил, что я стал очень постоянным в отношении лагерных пристрастий. Я понимал, что он имеет в виду тебя и вызвал к себе на ночь новенького француза. Ох, как тяжело было объяснить этому безголовому мальчику, что он просто проводит здесь ночь, один, но об этом никому не говорит. Мысли о том, чтобы изменить тебе у меня даже не могло быть.

Саша, Саша... ты так ревновал! Ты с ума сошел? Неужели ты настолько не доверяешь мне? Я чувствовал себя обиженным... Но, при этом, буквально через день, столкнувшись с твоей излишней привязанностью к умирающему поляку, я полностью потерял контроль. Я хотел избавиться от него, чтобы больше никто не нарушал моего спокойствия. Ты остановил меня. Злился ли я? Нет. Я просто узнал в себе тебя два дня назад. Мы такие дураки.

Тем временем обстановка на фронтах сильно обострилась. Я уже тысячу раз продумывал план действий, в случае прихода армии освобождения. Подземные ходы под лагерем, считались заброшенными и на половину заваленными. Проведя в их изучении более полугода, я нашел несколько лазеек, которые невозможно было ни увидеть, ни найти. Эти проходы выводили меня за десять километров от лагеря. Я приготовил одежду, документы литовца. Все было слишком рискованно и, наверное, было бы умнее просто уехать в Швейцарию сейчас, имея власть и кучу возможностей. Но я не доверял всему, что происходило вокруг — твоей жизни угрожала опасность каждую минуту. В итоге я принял решение, пуститься в бегство только, когда увижу армию освобождения в своем окне. Рискованно? Не знаю... рискованнее оставить тебя здесь без меня...

Фюрер отдает приказ уничтожить всех поляков. На то, чтобы придумать, как тебя спасти, у меня было не более двадцати минут. В голову пришла идея о заброшенных бараках — там были склепы для хранения документов. Все происходило так быстро, что я с трудом понимал, как успел тебя вывести из этой агонии смерти. За несколько часов казнь завершилась. Мне было их жаль, мне было их так мучительно жаль. В каждом убитом, я видел твое лицо. Меня колотило от боли, я не знал, как смогу такое сказать тебе. Я был сыт... сыт войной, сыт жестокостью. С меня хватит! В ту ночь во мне как будто что-то перегорело. Я больше не видел смысла в этом режиме, в идее нацизма. Идея такой ценой — это чересчур. Я мало, что мог изменить, но и принимать участие в этом не хотел.

Ты простил меня. Злился, плакал, но простил. Я был так благодарен тебе за это. В последние дни между нами все слишком напряженно, не хотелось думать о том, что могу потерять тебя.

До освобождения оставались считанные дни. Все главнокомандующие продумывали план отъезда. Я же старался как можно больше времени провести с тобой. Это были очень счастливые дни. Посреди хаоса и войны — наша любовь, разговоры о будущем, чтение книг, твой смех — все было так, как будто мы далеко отсюда во времени и пространстве. Я чувствовал себя сломленным и слабым, но в твоих объятьях я был самым любимым, и остальное переставало иметь значение. Почему ты не говорил мне, что любишь? Может я все придумал себе? Но ведь не могли твои глаза смотреть на меня с такой нежностью, если ты ничего не испытывал.

О том, что армия англичан совсем близко мы узнали ночью. Был получен приказ фюрера поджечь бараки — ему не нужны были лишние свидетели преступлений. Я спрятал тебя у себя в комнате и только ждал когда начальство отъедет от лагеря. Сейчас будут заживо поджигать заключенных — ты не сможешь этого ни простить, ни пережить. Знаю, что открою дверь, выпустив тебя в комнату, и в этот момент от твоих чувств ко мне не останется ни следа. Но если отпущу, ты погибнешь вместе со всеми.

Многие годы спустя я буду видеть эту картину. Картину жестокости во всех ее проявлениях. Горящие люди, твое тело, бьющееся в моих руках, слова ненависти. Мне было так страшно и так больно! Ты снова и снова повторял, как ненавидишь, а у меня сердце разрывалось от любви к тебе. Но я не мог... не мог отпустить тебя, до отъезда солдат! Прости ...

Когда, наконец, раздался звук отъезжающей машины, я разжал руки. Ты сразу выбежал из комнаты, к горящим зданиям. Надеюсь, успеешь... Я смотрел на твою фигуру из окна, стараясь навсегда запомнить увиденное. Я больше не смогу тебя обнять, я не увижу твоих глаз. Не знаю, смогу ли я спастись. Но даже если, да — мы будем слишком далеко друг от друга. Далеко во всех смыслах. Я сдержал обещание и спустился в подвал, только увидев машины англичан въезжающие во двор лагеря. Ооо, они даже не знают, что в двухстах метрах от них один из главных врагов войны. Начиналась настоящая гонка.

В те дни, я пытался себя спасти даже не для того, чтобы жить. Это была какая-то инерция — я должен все это пройти, думать буду потом. Не хочу называть имена людей, которые помогли мне перебраться в Швейцарию — я очень благодарен им за это. Не хочу описывать свою жизнь за последние годы. Мне бы хотелось сказать, что вся моя жизнь была посвящено поиску тебя. Но это не так. Я был настолько угнетен своей сутью, тем, кем я являлся, что было одно желание — забыть, все забыть. Мимолетные встречи и увлечения, учеба на инженерном факультете. Я был молод, красив, талантлив, пользовался неимоверным успехом. Новая жизнь казалась мне чем-то ошеломляюще прекрасным. Я не должен ни перед кем отчитываться. Я могу спать с кем хочу и где хочу. Я свободен! Когда я обнаружил себя, накаченным наркотиками в постели с совершенно незнакомыми людьми, выгнанным из университета за прогулы, понял что в моей жизни надо что-то менять.

Вся новизна быстро приелась, а эйфория сменилась чувством тупого разочарования. Мне стало казаться, что я пытаюсь убежать. Забить память чем угодно, любой ценой. Я восстановился в универе, начал готовиться к экзаменам. Пришлось значительно проредить круг своего общения, чтобы выбраться на поверхность. В какой-то период жизни мне пришлось остановиться и посмотреть в лицо своему прошлому, иначе я бы не смог двигаться дальше. Я задыхался от боли, от того кем я был и что я сделал. Я реально не понимал, как я могу жить с этим дальше.

Мне очень помог старый друг моего отца — он отличный психотерапевт. Вместе с ним мы по полочкам раскладывали всю мою жизнь. Он учил прощать себя и выявлять, что в моей жизни действительно важно. То, что я совершил — простить нельзя, но жить я мог. Мне казалось, что главное выбраться из условий войны и можно все наладить. Я очень ошибся, думая, что смогу что-либо наладить без тебя. Я чувствовал себя раненным, раненным тобой. Я изнемогал от однотипных снов. В них я искал и звал тебя, не имея возможности догнать. В них я почти касался тебя, но ты снова исчезал. Вся эта паранойя дошла до того, что я подключил связи и начал твои поиски. И я нашел... Спустя девять лет после окончания войны, я нашел тебя в Кракове... Работаешь дизайнером, снимаешь квартиру, встречаешься с парнями. Мне переслали твои фото. Красивый, утонченный. Что я ожидал? Что ты меня ждешь, любишь и ищешь? Что для тебя никто не важен в этом мире кроме меня? Какая глупость!

Несмотря на мое глухое разочарование, мысль, что я хочу увидеть тебя, не отпускала ни на миг. Как добраться до Польши? Мне очень хотелось приехать, узнать чувствуешь ли ты еще что-то? Но с одной стороны — на тот момент это было очень небезопасно для меня, с другой — въезд в Польшу был почти невозможен. Проштудировав тысячи документов, раскошелившись на дорогостоящие консультации, я все же нашел лазейку, как мне вырваться к тебе и главное, как мне вывезти тебя в Швейцарию, если ты, конечно, захочешь быть со мной. Мне пришлось создать строительную компанию. Проработав на рынке более шести лет, компания имела возможность пригласить к себе на работу иностранных специалистов. Но для этого было необходимо, чтобы ты тоже работал в строительной компании. Слава Богу, три года назад, ты все же устраиваешься на работу в Строй-ленд, и я могу получить доступ к тебе как к специалисту. Ну, дальше ты уже и так все знаешь. Крупный проект, тендер...

Когда я вышел из самолета в аэропорту Кракова, мое сердце ликовало. Я не знал, как ты меня встретишь, но я увижу тебя, и я так легко не сдамся! Я красив, успешен, сексуален! Пусть ты забыл меня — значит, познакомимся заново, и я смогу очаровать тебя! Как тяжело было дождаться утра. Саша... Саша... Я был как в бреду. Специально задержался на встречу, чтобы увидеть тебя со стороны — я очень боялся, что не смогу себя контролировать. Ты все также красив, стал взрослее, меньше нервных движений, больше уверенности и силы. Я откровенно любовался тобой, слушая звук знакомого голоса.

Признаюсь честно, такой реакции на себя я совсем не ожидал. Ты был абсолютно шокирован, не зная как себя вести и как совладать со своим волнением... Бедный мой мальчик. Мне очень хотелось подойти, заговорить, но, осознавая свою беспомощность, ты злобно реагировал на все мои попытки, доводя себя до слез. Я не решился...

Мне пришлось споить твоего друга, чтобы выведать все мельчайшие подробности о тебе. Насколько я понимал — отъезду со мной не было серьезных преград. Нет постоянных связей, нет работы из разряда мечты. Что ж, тогда я начинаю действовать. Ты хотел чтобы я подписал контракт — хорошо. Мы подписываем контракт, и я отправляю всю группу назад, оставаясь в Кракове.

Твои слабые попытки, злиться на меня, не впустить меня в свою жизнь — разбились на мельчайшие осколки. Я так хотел быть рядом, каждую минуту этих двух дней, что врядле меня могло хоть что-то остановить. Чувствовать твое дыхание, гладить твою нежную кожу, ловить губами твои губы — это кайф! Это были очень счастливые дни. Я думаю, мы выглядели безумцами, но мы могли быть ими, мы имели право...

Время пролетело слишком быстро... я даже не заметил, как надо было ехать за билетами. Признаюсь, меня охватило чувство пустоты. Мы провели вместе два дня, но ты ни разу не обмолвился, что хочешь быть со мной. Если ты не остановишь меня, как я смогу что-то решить? Неужели я проиграл? Неужели я больше не нужен тебе? Ни одного признания в любви, ни грамма расстройства, из-за моего отъезда... Мне хотелось разреветься как ребенку, только что я этим изменю. Я понимал, что не покажу тебе своего разочарования. Мы увиделись, провели вместе два дня. Своими разборками я могу просто все испортить. Не хочу...

По дороге в аэропорт я понимал, что не выдерживаю больше этой пытки. Очень хотелось выскочить из машины и бежать. Как унизительно, когда любишь кого-то больше, чем он тебя! Для меня — ужасно! Ты держал меня за руку, а мне так хотелось никогда не отпускать тебя. Сашка, Сашка... почему? Почему ты не смог полюбить меня?

Я выдавливал из себя улыбку, старался шутить в зале аэропорта, но на самом деле, хотел быстрее все закончить. Твой запах, твои губы и лицо...в последний раз. Прощай, мой Сашка!

Я не верил даже, когда ты окликнул меня. Мне казалось — ты что-то забыл. Я не мог до конца понять, что весь кошмар окончен, когда ты повторял снова и снова что любишь меня... Ты любишь меня! Я не верил! Ты хочешь лететь ко мне в Швейцарию. Ты не хочешь больше расставаться со мной никогда. Ты все эти годы любил только меня! Я с трудом сдерживал слезы, стараясь хоть немножко быть сильным.

Когда сейчас, я вижу тебя на терассе дома, всего измазанного масляной краской, в попытке нарисовать портрет нашего щенка–колли, ты радостно смеешься, а гувернантка уговаривает несносную Джилли, хоть секунду посидеть на месте, — я понимаю — мечты сбываются. Мне хочется окликнуть тебя, позвать назад в спальню, но уже слышу как будешь бурчать, что я несносен, эгоистичен и не оставляю тебе даже полчаса времени, чтобы порисовать. Мы вместе уже год, и за это время не расставались даже на один день. Я создал свой дом с маминой картинки, вложив в него мечту того, кто мне дороже всех на свете. Но какова бы была моя мечта, если бы в ней не было тебя. Того, кого я все еще люблю...