Глава 14. Бегство к Неопределенности

______________________________От автора: Эта глава ещё не проверена на ошибки. Прошу прощения! В скором времени ошибки будут устранены.

Тгк: https://t.me/Draftsofthesoul

Приятного чтения!_______________________________

Мы продолжали слоняться по комнате, гадая, кто может стоять за этой игрой, кто может быть гейм-мастером, а кто все же ведьма. Воздух был густым от пота, страха и пыли, взметаемой нашими беспокойными шагами.

Каждое движение Таты отзывалось в моем собственном теле сжатием — он старался не стонать, но я видела, как белеет кожа вокруг его сжатых губ, как мокрое пятно на его рубашке продолжает медленно расползаться.

Арису, что стоял у стены, прижавшись к ней спиной, смотря в пол, вдруг выпрямился. Мышцы на его лице напряглись, а затем резко расслабились, сменив апатию на резкую, почти шоковую ясность.

Он улыбнулся — не радостно, а с тем самым знакомым ему одному безумием, смесью догадки и удивления собственной идеей. Он взмахнул рукой, отбрасывая невидимые помехи.

— Кажется, я знаю, кто ведьма.

Его голос прозвучал негромко, но с такой уверенностью, что все замерли, повернувшись к нему. Молчание было полным, прерываемым лишь тяжелым дыханием Таты.

Первым нарушил его он же, оттолкнувшись от стены и сделав шаг вперед, крепче прижимая ладонь к ране.

— Кто? — его голос был хриплым, выдохнутым от боли.

Но Арису уже не слушал. Он задумчиво наклонил голову вбок, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, проверяя логическую цепь. Затем он резко направился к двери, бросив через плечо:

— За мной.

Сомнений не было. Мы все двинулись за ним. Это был не выбор, а инстинкт — в этом месте любая уверенность, даже самая безумная, была лучше парализующей неизвестности.

Я подошла к Тате и молча подхватила его под руку, взяв часть его веса на себя. Его тело дрогнуло от усилия, но он кивнул, его лицо исказилось в подобие улыбки.

— В долгу не останусь... — прошептал он, в голосе слышалась не благодарность, а констатация факта. Выживем: отдам долг. Нет: не придется.

— Просто постарайся не истечь кровью на мне. Стирать потом будет нечем. — ответила я ровным, почти сухим тоном. Это была правда, и она звучала куда надежнее любых слов поддержки.

Усаги, видя, что Арису двигается скованно, рывком подбежала к нему и перекинула его руку через свое плечо. Он не сопротивлялся, позволив ей взять на себя часть своего веса. Мы стали живым, раненым организмом, сплетенным из взаимной нужды.

Тайком, пригнувшись, мы двинулись за Арису через лабиринт коридоров. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине, каждый скрип половицы заставлял замирать сердце.

Мы молились не наткнуться на боевиков. Эта молитва была не к богу, а к слепой удаче, к вероятности, к тому, что наши жизни сейчас значили меньше, чем подброшенная монета.

Я чувствовала каждый вздох Таты, каждый его судорожный вдох, когда он наступал на больную ногу. Моя рука, обхватившая его спину, стала влажной и теплой от его крови.

Мы шли, и я уже понимала, куда Арису держит путь. По едва уловимому изменению в его осанке, по направлению его взгляда, устремленного вперед, сквозь стены. В вестибюль. Туда, где творился кошмар. Где любое сказанное слово, любой неверный шаг могли запустить цепь событий, ведущую только к одному финалу.

Мы шли навстречу развязке, и от этого знания во рту стало сухо и горько.

По мере приближения к вестибюлю, голоса становились все отчетливее. Это был не просто гул — это был низкий, злой гул толпы, доведенной до предела. В нем слышались отдельные выкрики, сдавленные рыдания, металлический лязг оружия.

Каждый наш шаг вперед отдавался во мне ледяным комом в животе. Вмешиваться было равносильно самоубийству.

Но Арису двигался с такой слепой уверенностью, что отступать уже не представлялось возможным. Мы ввязались в это, и теперь приходилось идти до конца.

Мы добрались до края толпы, замерзшей в напряженном ожидании. И сквозь этот гул прорвался отчаянный, срывающийся крик какого-то парня.

— Стреляйте! Стреляйте уже!

В его голосе не было вызова. Была лишь измученная, животная покорность. Усталость от страха. Это был голос человека, который предпочел быструю пулю медленной пытке неизвестности.

И в этот миг Арису, собрав остатки сил, крикнул, перекрывая шум:

— Остановитесь!

Звук его голоса, резкий и командный, срезал гул как нож. Наступила мгновенная, оглушающая тишина. Сотни глаз уставились на нас.

Толпа медленно, нехотя расступилась, образуя живой коридор. И картина, открывшаяся в центре зала, заставила мое дыхание остановиться.

Агуни. Он стоял, неподвижный, как скала, его массивная фигура была воплощением безжалостной решимости. В его вытянутой руке пистолет был продолжением воли, холодным и недрогнувшим. На дуле ствола играл отсвет от ближайшего факела. А у его ног, на грязном полу, лежал тот самый парень. Он сгорбился, почти свернувшись калачиком, ожидая выстрела. Его тело было одним сплошным мышечным спазмом ожидания.

Если бы не Арису, пуля уже разорвала бы ему затылок.

Арису, не обращая внимания на застывшие взгляды, пошел вперед. Мы двинулись за ним, чувствуя, как на нас давит тяжесть этих взглядов — смесь надежды, ненависти и любопытства.

Я продолжала держать Тату, чувствуя, как его пальцы впиваются мне в плечо.

Парень на полу, услышав новый шум, поднял голову. Его лицо было залито слезами и слизью, искажено истерической гримасой.

— Кончайте же! — его голос сорвался на визгливый шепот. — Закончите игру! Я ведьма!

Логично. Да, это было логично. Цель боевиков была проста — найти козла отпущения, любого, лишь бы остановить панику и выполнить формальность ритуала. Сжечь тело, получить визу и двигаться дальше.

Это была простая, убойная арифметика: одна жизнь против десятков. С точки зрения выживания, его предложение было единственно верным.

Но справедливо ли это? Справедливо ли — принести в жертву того, кто сломался первым, кто добровольно лег на плаху, лишь бы это прекратилось? Справедливо ли верить в правила игры, которая создана для нашего уничтожения?

Я смотрела на Агуни, на его каменное лицо, и понимала, что для него вопрос справедливости не стоял. Стоял вопрос порядка. И этот порядок диктовал немедленно нажать на спусковой крючок. Пока тот парень кричал, чтобы его убили, я невольно подняла голову, ощутив на себе чей-то пристальный взгляд. Это было скорее инстинктивное движение, чем осознанное решение.

На уровне второго этажа, у залитых рассеянным светом перил, я увидела его. Чишия. Он стоял, прислонившись к металлическому ограждению, в позе, которая могла бы показаться ленивой, если бы я не знала его. Эта расслабленность была маской, привычным фасадом, скрывающим бесконечную внимательность.

Его лицо, как всегда, оставалось непроницаемым. Но я, уже наученная считывать нюансы его поведения, заметила едва уловимое движение в уголках губ. Это не было улыбкой, скорее, намеком на нее, столь незначительным, что любой другой мог бы его пропустить. В этом едва заметном изгибе таилось нечто, что я не могла точно расшифровать. Возможно, это было холодное, отстраненное любопытство наблюдателя, привыкшего к людским страданиям. Или, быть может, тихое, скрытое удовлетворение от зрелища полного хаоса, который он, казалось, всегда предвидел. Но сейчас это не имело значения. Он был здесь. Жив.

Эта простая мысль, как глоток свежего воздуха после долгого удушья, ударила по мне с такой силой, что на мгновение я потеряла равновесие. Дышать стало легче. Сердце, которое, казалось, сжалось в комок от страха и напряжения, начало медленно раскручиваться.

Я должна была поговорить с ним. Немедленно. Пока внизу продолжалась эта жуткая игра, пока решалась судьба очередного человека, добровольно идущего на смерть.

Я перевела взгляд на Тату, который, опираясь на мою руку, все еще выглядел бледным, но уже держался более уверенно.

— Ты сможешь стоять сам? — спросила я, слегка склонив голову набок. Мой взгляд скользнул по его бледному лицу, задержался на сомкнутых веках, затем опустился к сжатым пальцам, впившимся в ткань футболки. Я ждала, не шелохнувшись, пока он откроет глаза и даст ответ.

Тата медленно открыл глаза, и его усталый, но ясный взгляд на мгновение задержался на мне, словно сверяя невысказанное. Затем он так же медленно перевел глаза в сторону, где стоял Чишия. Во взгляде промелькнула короткая, но отчетливая тень понимания, однако задавать вслух лишние вопросы он, похоже, не собирался.

— Смогу, — ответил парень. В его низком голосе прозвучала твердая нота, сделавшая его чуть более сильным, чем ранее.

Я осторожно отпустила его, чувствуя, как напряжение в моих руках постепенно спадает. Тата сделал шаг назад, принимая на себя весь вес своего тела. Я, в свою очередь, сделала шаг в сторону, пытаясь стать менее заметной, раствориться в этой людской массе, которая наблюдала за происходящим с таким странным сочетанием страха и фасцинации. Но, как оказалось, стать невидимой в этом зале было не так-то просто.

Мой шаг был неосторожен. Я налетела спиной на кого-то. Ощущение было резким — твердое, мускулистое тело, которое не поддалось моему напору. Я резко обернулась, готовая извиниться, но мои слова застряли в горле. Передо мной возвышался парень. Его лицо было обветренным, словно он провел много времени под палящим солнцем или ледяным ветром. Сейчас оно было искажено раздражением. Его глаза, узкие и проницательные, смотрели на меня с явным недовольством.

— Смотри под ноги, — произнес он. Голос был низким, лишенным каких-либо эмоций, но в нем звучала стальная нотка, предупреждение о готовности к конфронтации. Это был не тот мягкий, чуть насмешливый голос, который я так жаждала услышать. Этот голос нес в себе холод, отчуждение, предупреждение.

Несколько человек рядом, услышав резкий звук столкновения, обернулись. Их взгляды скользнули по мне с равнодушным любопытством. Это было мимолетное внимание, незначительное. Они быстро вернулись к главному действию, которое разворачивалось в центре зала. Я была лишь помехой, мелкой деталью на фоне готовящейся казни. Никто не обратил на меня реального внимания, мое появление здесь, мое столкновение — все это было несущественным.

Я не стала извиняться. Слова застряли в горле, прегражденные волной обиды и растерянности. Вместо этого просто кивнула, почувствовав, как щеки заливает краска. Развернувшись, я быстрыми, почти беглыми шагами направилась обратно в коридор, откуда пришла.

Пройдя несколько метров, мой взгляд упал на лестницу, ведущую вверх. Не раздумывая, я направилась к ней. Каждая ступенька отдавалась в висках навязчивым стуком: они там, а я здесь. Снизу доносился приглушенный рев толпы, смешивающийся с отчаянным воем сирены, который, казалось, звучал только в моей голове.

Шла всего несколько минут, но время растянулось, превратившись в вечность. Я представляла, как в любой момент снизу может донестись выстрел. Один. Потом другой. Возможно, даже знакомые голоса, вскрикнувшие от боли.

Этот мир не дарил прощаний. Он обрывал жизни одним щелчком, без предупреждения, оставляя после себя только внезапную тишину. Тишину, которая, казалось, уже окутывала меня.

Наконец, я достигла верхнего коридора. Отсюда, сквозь ажурные перила, открывался вид на амфитеатр безумия внизу. Зрелище было завораживающим и отталкивающим одновременно. Толпа казалась муравейником, возбужденным палкой, движущейся хаотично, но с единой целью. И он был здесь. Чишия.

Он, казалось, уже ждал меня. Стоял спиной к происходящему внизу, опираясь локтями о перила, и смотрел прямо на меня. Его силуэт был знаком, узнаваем даже на таком расстоянии. Легкая, почти нечитаемая ухмылка тронула его губы. Она была едва заметна, но я знала ее. Это была ухмылка, полная уверенности, знания, которое было ему присуще.

Он наблюдал за моим приближением, как за предсказуемым движением фигуры на шахматной доске.

— Я знал, что ты придешь, — его голос прозвучал тихо, но четко, преодолевая шум и расстояния.

Подойдя ближе к Чишии, я на несколько мгновений застыла, просто наблюдая. Он стоял все так же непринужденно, опершись локтями о перила, и его спокойствие начало действовало мне на нервы. Он не предпринимал попыток протестовать, молча смотрел на меня, и в его глазах я не обнаружила ни удивления, ни радости — только холодную, аналитическую оценку. Это раздражало больше всего.

Я пришла к нему, потому что внизу царил полный хаос, где истина была подменена паникой, а жизнь стала всего лишь разменной монетой в игре, правила которой никто не понимал. Арису, несмотря на свой острый ум, действовал импульсивно, а Агуни готов был убивать ради призрачного порядка.

Среди них не было никого, кто мыслил бы стратегически, без примеси эмоций. Чишия был именно таким. И если кто-то и знал истинные правила этой игры или личность ведьмы, то это был он. Мой уход из зала был единственным осмысленным шагом — чтобы выжить, мне требовались факты, а не слепая вера. Он был моим источником информации, самым ненадежным, но единственным.

— Ты бесишь меня, — наконец вырвалось у меня. Из моих уст прозвучало не злое восклицание, а лишь усталое констатирование факта. Я уперла руки в бока.

Он выгнул бровь, едва заметно кивнул, будто принимая к сведению это заявление, и снова отвернулся к тому, что происходило внизу. Я тоже посмотрела туда. Сердце болезненно сжалось. Там, внизу, в центре круга из озверевших людей, стояли Арису, опираясь на Усаги, и истекающий кровью Тата. Они были уязвимы и беззащитны перед толпой, готовой на все. Я чувствовала жгучую вину за то, что оставила их, но рациональная часть мозга стала твердить, что бессмысленно умирать вместе со всеми.

Спустя несколько долгих минут, в течение которых звуки внизу, казалось, достигли своей кульминации, искаженные и чужие, Чишия наконец повернул голову. Его глаза, как всегда, были непроницаемым океаном, в котором я не находила ни отражения, ни тени. Они смотрели сквозь меня, но в то же время, казалось, видели все.

— Стоять здесь бессмысленно. — произнес он ровным, безжизненным тоном. Его плечи слегка приподнялись и опустились в жесте, который мог бы показаться скукой. А в голосе не было ни капли беспокойства за хаос, бушующий внизу, за крики и суматоху. Это была констатация факта, лишенная всякой эмоциональной окраски.

Прежде чем я успела возразить, его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья. Хватка была не грубой, но удивительно сильной, словно стальные клещи, не оставляющие пространства для размышлений или сопротивления. Она не причиняла боли, но ощущалась как полное подчинение. Я почувствовала, как его рука, теплая под моей кожей, неумолимо потянула меня в сторону от перил, от той толпы.

— Куда ты меня тащишь? Отпусти! — мой голос сорвался на повышенные ноты, в нем звучало одновременно недоумение и нарастающая паника. Я попыталась вырвать руку, дернула, но его пальцы лишь сильнее сжались, словно понимая мое намерение и пресекая его на корню.

Он вел меня уверенно, не шатко, словно знал каждый шаг, каждую ступеньку. Мы начали подниматься. Протесты застряли где-то в горле, уступив место давящему любопытству. Куда? Зачем? Этот вопрос пульсировал в висках, заглушая все остальные мысли. Чишия не был склонен к бессмысленным жестам, к спонтанным действиям. Каждый его шаг был просчитан, каждая эмоция, если они вообще были, тщательно скрыта.

Я хмурилась, чувствуя, как напряжение нарастает с каждой пройденной ступенькой, но продолжала идти, изучая его спину, широкие плечи, которые сейчас казались мне единственным островком стабильности в этом бурлящем море неопределенности. Я прислушивалась к каждому звуку в пустом лестничном пролете, к скрипу его ботинок, к собственному дыханию, которое казалось слишком громким.

Мы прошли несколько пролетов, ступени сменили друг друга, и я начала узнавать этот коридор. Воздух здесь был неподвижным, тяжелым, с легким привкусом пыли, накопившейся за долгое время. Он был лишен той гнетущей атмосферы, что царила внизу, но его тишина была не менее пугающей. Среди ровных рядов дверей, одна из которых была моей, Чишия остановился. Он отпустил мое запястье, и я почувствовала внезапное, почти физическое облегчение, смешанное с разочарованием.

— Зачем ты меня привел сюда? — я посмотрела на парня. Мои брови были сведены к переносице, а взгляд пытался проникнуть сквозь его каменное лицо, разгадать тайну, скрытую в его обычном равнодушии. В глазах, когда он наконец поднял их на меня, не было ни искры. Они оставались пустыми.

— Игра скоро закончится. Возьми из номера все самое необходимое, — произнес тот, скрестив руки на груди. Его поза была закрытой, окончательной, словно он уже принял решение и не собирался его менять. В голосе не было ничего, что могло бы выдать хоть какую-то личную заинтересованность. Это было как приказ, но исполненный с некой долей заботы, которую я не могла объяснить.

«Необходимое» — это слово, сказанное им, словно капкан, зацепилось в моем сознании. Оно вызвало волну тревожных образов: смутных, но при этом пронзительно реальных. Что в этом месте, на этом Пляже, считалось «необходимым»?

Может быть, тот самодельный шокер, который он оставил мне? Еда, чтобы утолить голод, который неизбежно подкрадется? Или что-то еще, что могло бы послужить инструментом выживания в этой безжалостной игре, которая, судя по всему, только набирала обороты?

Внутри меня все перемешалось. Смесь недоверия, страха и какого-то странного, неведомого чувства. Зачем ему это нужно? Почему он, человек, всегда державшийся особняком, вдруг проявляет такую заботу? Что он знает такого, чего не знаем мы, остальные? И куда он исчезал после нашей последней встречи на крыше, когда звезды казались такими близкими, а его взгляд — таким открытым? Он растворился так же внезапно, как и появился сейчас, окутанный завесой тайны.

Чишия, казалось, без труда читал мои мысли, по его лицу скользнула едва заметная тень беспокойства, быстро сменившаяся привычной маской непроницаемости. Он ответил на мой немой вопрос, словно мы ведем диалог на языке, понятном только нам двоим.

— Я тоже ходил в свой номер. За необходимыми вещами, — его слова, вместо того чтобы внести ясность, лишь усилили мое смятение, породив новые, еще более тревожные вопросы.

Что он считал «необходимым»? Оружие, чтобы защищаться? Аптечку, если ранение окажется неизбежным? Или нечто совсем иное, что было известно только ему, глубоко запрятанное в его сознании? Я тихо вздохнула, мои глаза, ощущая тяжесть этих невысказанных вопросов, медленно обошли его с головы до ног.

Я пыталась найти хоть какую-то подсказку в его безупречно спокойной позе, в едва заметной складке на его толстовке, в том, как он держал руки. Затем, прищурившись от нахлынувшего недоверия, я повернулась к двери.

Шум коридора, отголоски криков — всё это осталось позади, когда дверь моего номера захлопнулась. Глухой щелчок отрезал меня от внешнего мира, погрузив в такую же звенящую тишину, какая обычно царит перед бурей. Я стояла посреди комнаты, ощущая, как стены сжимаются, а воздух становится гуще. Партийная ложа, как я окрестила это место, встретила меня той же унылой обстановкой: аккуратно застеленная кровать, покрытая серым покрывалом, крохотный столик с царапинами, вешалка с парой футболок. Пыль, осевшая на поверхности, казалось, веками не знала прикосновения.

Ноги сами привели меня к тумбочке. Я выдвинула верхний ящик. Под сложенным, пахнущим затхлостью бельем, лежало то, что я искала. Самодельный электрошокер. Подарок Чишии. Я взяла его в руку. Холодный металл корпуса, грубая изолента, скрепляющая провода, — все это вызывало странное, почти успокаивающее чувство. Это не была иллюзия безопасности, а конкретный инструмент, пусть и с сомнительной эффективностью против тех, кто уже переступил черту человечности. Я провела пальцем по гладкой поверхности, ощущая легкую вибрацию, которую он издавал, когда я его испытывала. Он был тяжелым, весомым, обещанием хотя бы минимального сопротивления.

Я поставила шокер на стол и подошла к кровати. Рука скользнула под тонкий, почти бумажный матрас. Там, нащупав твердый прямоугольник, я извлекла книгу. «Сто лет одиночества». Ее шершавый, темно-синий переплет был знаком из другой жизни. Книга была моим якорем. Воспоминанием о мире, где слова имели силу, где реальность была сложнее, чем просто выживание. Ее вес в моих руках был ощутимым, заземляющим. Она не могла защитить меня от пуль или ножей, но ее наличие не позволяло мне самой превратиться в животное, потерявшее остатки разума. Она была моим напоминанием о том, что я — человек.

Мне понадобилась сумка. Вещей брать было немного, но сложить их было куда. Я огляделась, и взгляд мой упал на вешалку, где висела простая темная футболка. Это было неидеальное решение, но лучше, чем ничего. Я сняла ее, расстелила на узкой кровати, стараясь, чтобы ткань легла ровно. В центр положила книгу. Рядом отправился самодельный шокер. Аккуратно, стараясь не создавать лишнего объема, я завернула предметы в ткань, формируя плотный сверток. Концы футболки завязала узлом, тугим и надежным. Получился неуклюжий, немного мешковатый кулек, но он держал форму. Я просунула его под мышку, прижав локтем, чтобы он не болтался при ходьбе. Больше брать было нечего. Пара сухарей, оставленных кем-то до меня, явно не принадлежали этому номеру. Туалетные принадлежности, которые я даже не открывала. Ничего, что могло бы пригодиться в этой абсурдной игре, кроме того, что я сейчас держала.

Я стиснула зубы. Ком в горле мешал дышать. Это был мой выбор. Моя подготовка к концу игры, о котором говорил Чишия. Он говорил о неизбежности, о том, что никто не выйдет отсюда без потерь. Я пыталась быть сильной, но какая-то часть меня отказывалась верить в это.

Но, вспомнив кое-что, я вернулась к тумбочке. Привычным движением выдвинула ящик. Там, среди хлама, лежал еще один сверток. Я развернула его. Бинты, бутылочка с антисептиком, пара пластырей. Чишия знал. Он предвидел, что раны неизбежны. И предполагал, что мне придется заботиться не только о себе. Он дал мне возможность позаботиться и о ком-то другом. Я аккуратно просунула эту «аптечку» в свой кулек из футболки, стараясь распределить вес.

Резко развернувшись, я шагнула к двери. Ручка холодила ладонь. Я толкнула дверь и выглянула в коридор. Пространство передо мной было пустым. Длинный, узкий коридор, залитый тусклым светом ламп, казался бесконечным. Сердце на мгновение ухнуло. По телу пробежала холодная волна. Чишия ушел. Кинул. Просто оставил меня здесь, одну, с этим безумным заданием. Это так похоже на него. Полное безразличие, когда дело касается чужих чувств.

— Ищешь меня? — раздался голос справа, за дверью.

Я вздрогнула. Не успела даже обернуться, как парень вышел из слепой зоны. Он стоял, прислонившись к стене, буквально в паре метров от меня, и наблюдала за моей реакцией. На его губах играла та самая легкая, едва уловимая, раздражающая усмешка. Он знал, что я его ищу. Знал, что я испугалась. И ему это нравилось.

— Ты недостаточно внимательна к периметру, — прокомментировал он, в голосе звучала нотка назидания. — Отсутствие бдительности смертельно опасно.

Я слабо ухмыльнулась, глядя на парня. Вместо привычного раздражения или смущения, почувствовала странный прилив уверенности.

— А ты недостаточно внимателен к тому, что прячешь за этой маской аналитика, — тихо парировала я, наклонив голову набок. — Иногда в твоих глазах проскальзывает что-то человеческое. Должно быть, это больно.

Легкое, едва заметное замешательство мелькнуло в его взгляде. Он явно не ожидал такой ответной реакции. Не привык, чтобы его язвительность возвращалась к нему бумерангом, да еще и с такой точностью, вскрывающей его собственные, тщательно скрываемые уголки души. Он промолчал, взгляд скользнул по свертку у меня подмышкой, но ничего не сказал о нем, ни вопроса, ни насмешки. Это молчание было красноречивее любых слов, подтверждая мою правоту и мое понимание его, пусть и мимолетное.

Я закрыла за собой дверь номера. Щелчок прозвучал как точка в прошлой жизни, в той жизни, где я была просто Кэтсуми, работягой, чьи заботы не выходили за пределы бумаг и ожидания конца рабочего дня. Теперь я была частью чего-то ужасающего, игры на выживание, где моя жизнь зависела от моей способности видеть то, что скрыто. Сверток под мышкой казался не просто одеждой, а символом моего нового существования, тяжелым и неудобным, но необходимым.

Я снова огляделась по сторонам, ощущая его присутствие рядом, невесомое, но ощутимое. Коридор был пустым, залитым ровным, безжизненным светом.

— Что дальше? Куда идем? — спросила я, глядя на Чишию. Каждое его слово, каждый жест теперь имел для меня первостепенное значение.

Он отвел взгляд в сторону, вглубь коридора, словно черпая там ответы. Лицо оставалось непроницаемым, и я ещё учусь читать его, улавливать мельчайшие изменения.

— У нас два варианта, — произнес он, голос был ровным, но в нем проскользнула едва уловимая нотка напряжения. — Вернуться в вестибюль и стать частью этого цирка. Или спуститься в техническую комнату. Там есть мониторы, на которые выведены камеры с нескольких коридоров. Можно наблюдать, оставаясь в относительной безопасности.

Я хмыкнула, прищурившись.

— Неужели, — начала я, тщательно подбирая слова, — после нашего прощания на крыше, ты отправился именно в эту комнату? Или, может, ты был там еще до нашей встречи? Наблюдал?

Чишия пожал плечами, совершив самое неопределенное движение, какое только можно было от него ожидать.

— Может быть, — его голос был как поверхность озера в безветренный день. В нем не было ни тени сомнения, ни намека на раскаяние. Только спокойная декларация факта, который, казалось, не требовал дальнейших объяснений. Он развернулся и без лишних слов направился прямо по коридору. Его спина была знакомым ориентиром в этом хаосе, прямой линией, ведущей куда-то, где, возможно, скрывался смысл происходящего.

Я похлопала глазами, переваривая новую информацию. Он не стал отрицать. Он знал о комнате. И он, скорее всего, уже использовал ее. Значит, у него была информация. Возможно, видел что-то важное. Что-то, что касалось игры, ведьмы, или нас.

Груз, который я сунула под мышку слегка оттягивал руку, но его тяжесть была ничто по сравнению с грузом неизвестности, который давил на меня. Каждый наш шаг отдавался эхом в нависшей тишине, предвещая финал.

***

Технической комнатой это место, пожалуй, назвать можно было с большой долей условности. На первый взгляд, снаружи, оно выглядело совершенно заурядно, ничем не примечательно. Но стоило двери за нами с едва слышным щелчком закрыться, отрезав шум и липкую панику отеля, как мы оказались в другом мире. Мире, пульсирующем электричеством и спрятанными взглядами.

Комната была невелика, но плотно набита электроникой. Воздух вибрировал от монотонного гула вентиляторов, разгоняющих теплый, спертый воздух, пропитанный резким запахом озона — запахом работы машин, запахом власти, запахом наблюдения.

Вдоль одной стены, как ряды глаз, устремленных в пустоту, тянулся ряд мониторов. Их было около двадцати, и каждый из них транслировал фрагмент этой искалеченной реальности, что мы пытались понять. Я видела пустые, темные коридоры, залы, заваленные брошенной мебелью, как будто время остановилось здесь, оставив после себя лишь свидетельства спешного бегства. Лестничные пролеты, где в обычное время звучали бы шаги, теперь были пусты.

Где-то на заднем плане, в зернистом изображении, мелькали фигуры людей, бегущих от чего-то, невидимого, но ощутимого — от той самой опасности, что гнала нас сюда. Камеры. Они следили за всем. За каждым шорохом, каждым движением.

На противоположном столе, словно алтарь этой цифровой религии, располагалась панель управления. Кнопки, тумблеры, незнакомые мне приборы, чьи светодиоды мигали ровным, гипнотизирующим светом, создавая ощущение пульса жизни в этой мертвой комнате. На стене, словно карта сокровищ, но сокровищ темных и опасных, висела подробная схема здания, испещренная пометками, стрелками, символами, смысл которых пока был скрыт от меня. В углу, на стальной вешалке, аккуратно развешанные, ждали своего часа несколько комплектов спецодежды и противогазов.

Готовность к худшему, напоминание о той игре, в которую мы были втянуты. Это было место контроля. Место, где за нами могли наблюдать. Где каждое наше действие могло быть записано, проанализировано, использовано против нас.

Я не стала медлить. Инстинкт, заглушенный предыдущими событиями, взял верх. Подошла к мониторам, придвинувшись вплотную, настолько, что почувствовала исходящее от них тепло. Вглядывалась в каждый экран, в каждое зернистое изображение, пытаясь выхватить знакомые лица. Мне нужно было убедиться, что с ребятами все в порядке. Особенно с Куиной.

Мой взгляд скользил по безликим фигурам, пропускал мимо незнакомцев, пока, наконец, мои усилия не увенчались успехом. Вот они. Вестибюль. Они все еще были там, окруженные толпой. Толпой, чьи лица были искажены страхом и агрессией, но, казалось, стрелять в них пока не собирались. Пока. Это слово повисло в воздухе, как невысказанная угроза.

Я настолько погрузилась в эту цифровую реальность, в попытке найти хоть какую-то зацепку, хоть каплю спокойствия, что полностью отключилась от физического мира вокруг. В такие моменты я становилась слепой к тому, что происходило рядом. Поэтому, когда рука Чишии коснулась моего плеча, я вздрогнула. Резкий, короткий вскрик вырвался из моей груди прежде, чем я успела его остановить. Рефлекс, выработанный в пограничье, сработал мгновенно. Я повернулась, и мой кулак, со всей силой, что была во мне, ударил его в грудь.

Удар был несильный, скорее от неожиданности, чем от желания причинить боль, но он заставил парня отшатнуться. Я тут же отдернула руку, осознав, что сделала. Мои глаза расширились от ужаса и упрека.

— Ты что, решил до смерти меня напугать? — мой голос прозвучал сдавленно, перехватывая дыхание. Он был тоньше, чем обычно, пропитанный паникой, которую я так отчаянно пыталась подавить. Я чувствовала, как сердце бешено колотится в груди, сбивая ритм. Ладонь, которой я ударила, все еще ощущала мягкость его одежды, легкое сопротивление его тела.

Чишия отступил на шаг, его бедро коснулось края стола, и легкая, насмешливая ухмылка тронула его губы. Он наклонил голову, и в голосе его прозвучала нотка, которая всегда заставляла меня настораживаться — низкая, язвительная, словно он произносил приговор, а не просто констатировал факт.

— Мы зашли в это помещение вместе, — произнес тот, взглядом скользя по моему лицу, спускаясь ниже и задержавшись на секунду на руке. — Логично предположить, что кроме меня здесь никого нет. Пугаться призраков в таком месте нерационально.

Его слова были направлены на то, чтобы уколоть, вывести из равновесия. Он видел мою реакцию, видел, как я вздрогнула, и, видимо, находил в этом какое-то свое, извращенное удовольствие. Я глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь, которая все еще пробегала по телу. Воздух в комнате был спертый, пропитанный запахом пыли и чего-то неопределенно металлического. Свет от мониторов тускло освещал лица, создавая причудливые тени.

Я отвернулась от парня, вновь устремив взгляд на дрожащую картинку на одном из множества экранов. Щеки горели, и я чувствовала, как краска заливает их сильнее, но старалась не обращать на это внимания. Задачей было найти ведьму, а не вестись на провокации Чишии. Мои пальцы скользили по прохладной поверхности стола, а глаза внимательно изучали ряды изображений. Сотни камер, сотни жизней, запертых в этом лабиринте. И где-то среди них — цель. Наша цель.

Вдруг мое внимание привлек другой экран. Спокойный, ровный коридор третьего этажа. Пустой, казалось бы, но на нем двигалась фигура. Парень. Он шел, не проявляя никаких признаков страха или отчаяния, которые я привыкла видеть в глазах заблудших душ этого места. Его силуэт был знакомым. Очень знакомым.

«Макото».

Сердце болезненно сжалось. Я узнала его мгновенно. Он здесь. Живой. Целый.

Невероятное облегчение захлестнуло меня, почти сбив с ног. Я закусила губу, стараясь не выдать своих эмоций. Видеть его, пусть и на экране, в относительной безопасности, было как глоток свежего воздуха после долгого погружения.

— Эта игра отвратительная, — произнесла я тихо, но достаточно громко, чтобы услышал Чишия. Голос дрогнул слегка, но я постаралась придать ему твердости. Я смотрела на экран, где Макото свернул за угол, и чувствовала, как внутри меня борются противоречивые эмоции: радость от его появления и тревога за его дальнейшую судьбу.

Чишия усмехнулся. Короткий, сухой звук, который, казалось, пронесся по комнате, заставляя меня вздрогнуть. Он кивнул, соглашаясь с моими словами, но в его глазах не было сочувствия, только холодный расчет.

— Согласен, — произнес он, его взгляд вернулся к мониторам. — Но это даже забавно: наблюдать за идиотами, которые считают, что массовые казни сэкономят им время в поисках настоящей ведьмы. Они не понимают простого правила: система никогда не предлагает легких путей. Легкий путь всегда ведет в тупик. Или к смерти.

Его слова были полны цинизма, но я чувствовала в них и долю истины. Этот мир, Пограничье, жил по своим законам. Жестким, безжалостным, которые не прощали ошибок. Я повернулась к парню боком, опираясь бедром о стол. Его лицо было неподвижно, словно маска, но в глубине его глаз я видела ту самую искру — холодную, аналитическую, которая отличала его от всех остальных. Которая всегда меня и притягивала, и отталкивала. Он был хищником, наблюдающим за добычей, или, возможно, просто игроком, который просчитывает каждый ход.

— Ты знаешь что-нибудь, чего не знаем мы? Очень может быть, что ты знаешь, кто ведьма. Или ты знаешь, как устроен этот мир, — я прищурилась, всматриваясь в его лицо, пытаясь прочесть в нем отблески ответов. Его взгляд сейчас казался чуть более рассеянным, словно он одновременно воспринимал реальность и обрабатывал внутренние данные.

Чишия замер, его пальцы слабо сжались на краю стола, на котором располагались мониторы. Затем он медленно выпрямился, его плечи расправились.

— Я ничего не скрываю от тебя в данный момент. Да, я манипулировал тобой ранее. Я видел в тебе полезный инструмент, человека с высокой выживаемостью и минимальной склонностью к истерикам. Это ценный ресурс. Но, как ты, вероятно, уже поняла по тому, что я здесь, а не там, внизу, я передумал. Использовать тебя в этой конкретной игре не имеет стратегического смысла. Твоя смерть или твое помешательство не принесут мне пользы. Что касается этого мира... — он сделал паузу, его голос стал ровным и лекционным. — Это не чистая сила. Это система. Сложная, жестокая, но система. У любой системы есть создатель, а у любого создателя есть мотивация. Кто-то тратит колоссальные ресурсы на организацию этого места, на разработку игр, на наблюдение. Это не божественная кара и не случайность. Это, вероятно, эксперимент. Масштабный, аморальный, но эксперимент. Они изучают нас. Они поместили группу людей в условия предельного стресса, чтобы наблюдать за нашими реакциями. Как мы принимаем решения. Кого мы выбираем лидерами. Кого приносим в жертву. Как быстро ломаются наши моральные принципы. Игры — это лишь катализатор, способ ускорить процесс и сделать его более зрелищным для наблюдателей. Ведьма в этой игре — это не сверхъестественное существо. Это человек, играющий по другим правилам. Возможно, один из организаторов. Возможно, просто игрок с особой ролью. Но ее выявление не является истинной целью. Истинная цель — наблюдать, как мы будем ее искать. Какие методы будем применять. Насколько быстро мы готовы отказаться от здравого смысла в пользу примитивного страха. Они изучают социальную динамику в условиях экзистенциальной угрозы. И каждый из нас здесь... подопытная крыса в лабиринте, из которого нет выхода, только бесконечные новые коридоры и новые задачи. Единственный способ выиграть — это не играть по их правилам, а понять правила самих создателей. Но для этого нужно перестать быть крысой и начать думать как экспериментатор.

Я слушала внимательно. Слова Чишии, подобно семенам, упавшим на благодатную почву, прорастали в моем сознании. Я сама приходила к подобным мыслям, но мое сердце, сбитое с толку эмоциями, не могло облечь их в такую холодную, кристальную ясность. Он был прав. Несомненно. Эта проклятая система, эта безумная игра, этот бесконечный эксперимент — вот истинный враг. Не люди, которые, словно марионетки, дергались на ниточках неведомых кукловодов, а сам этот гнилой механизм, поддерживающий иллюзию порядка.

Чишия, с его острым, аналитическим умом, был редким явным примером того, как можно не просто скользить по поверхности, пытаясь избежать очередного удара судьбы, но и стараться вникнуть в суть происходящего. Он пытался понять, как работает эта машина, приносящая столько страданий. Он был смышленым. В этом мире, где каждый шаг мог стать последним, где предательство таилось за каждым углом, держаться рядом с такими, как он, было не просто разумно, но и жизненно необходимо.

Решение сформировалось в тот миг, твердое, как камень. После этой игры, после «охоты на ведьму», я точно останусь с ним. Буду идти по его следу, как тень, никогда не упуская его из виду. Но это не означало слепой веры. Нет. Мое сердце, которое только что трепетало от неожиданного, но такого желанного поцелуя, уже остывало, подчиняясь голосу разума. Полного доверия к нему быть не могло. Никогда.

Я буду настороже. Буду помнить, что Чишия — мастер тонких игр, мастер манипуляций, искусный стратег, чья помощь всегда несет в себе скрытую цену. Буду использовать его интеллект, его знание этой системы, как он, возможно, когда-то планировал использовать меня, мои эмоции, мои слабости. В Пограничье доверие — непозволительная роскошь, которую может позволить себе лишь глупец или самоубийца. Но стратегический союз... вот это уже совсем другое дело. Это необходимость. Инструмент выживания.

— Ты говорила, что тебе не нравится это, — произнес вдруг Чишия, подняв взгляд от монитора. — Игры. Эта жестокость. Почему?

Я отвернулась от экрана, ощущая, как мышцы спины напряглись до каменной твердости. Мои пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, оставляя на ладонях красные полумесяцы от ногтей. Внутри меня поднималась волна чего-то темного, как ил, поднятый со дна водоема.

— Потому что это неправильно, — ответила я, слегка помотав головой и чувствуя горечь в горле, как после прогорклой пищи. — Люди страдают. Умирают. Зачем?

— Зачем? Точно такой же вопрос, который я задаю себе уже очень долго. Но они не знают ответа. Или не хотят знать. Они предпочитают быть овцами, следующими за пастырем, даже если этот пастырь ведет их на бойню, — тот повторил мой вопрос, и в его голосе промелькнула легкая, почти незаметная усмешка, сухая, как треск сломанной ветки.

Он снова вернулся к мониторам, взгляд скользил по ним, словно он искал не людей, а подтверждение некой теоремы, разворачивающейся в реальном времени.

— Видишь? Там, в коридорах, люди бегают. Красные. Синие. Неважно. Они все играют по правилам, которые сами не понимают. Они верят в справедливость исхода, в честность правил. И это делает их предсказуемыми. Предсказуемость в этой системе равносильна смерти.

Я молчала, переваривая его слова. В них была холодная, безжалостная логика, которая пугала меня своей абсолютностью. Но в то же время, что-то в них отзывалось во мне, какая-то глубинная тоска по порядку, по смыслу, которого здесь, казалось, никогда не было.

— Но ведь есть те, кто пытается бороться, — возразила я, и в памяти всплыло лицо Куины, ее решимость, ее вера в то, что можно сохранить что-то человеческое в этом аду. — Те, кто не смиряется.

— Бороться? Это скорее похоже на попытку сломать стену головой. Они тратят свою энергию, свои силы, свое время на то, чтобы разрушить то, что построено из идей, а не из кирпичей. Идеи нельзя разбить. Их можно только изменить. Или заменить, — я смотрела на мерцающие квадраты мониторов, на хаотичные движения фигур в серых коридорах, и его слова находили отклик в этой безликой картине. Бесконечная кинолента смертей, страха, отчаяния — все это было построено на фундаменте чужих идей, чужих правил, которые мы, словно марионетки, исполняли.

— Мы пешки, — его голос, тихий и безэмоциональный, как стук метронома, отмерял новую реальность. — Но пешки могут быть сильными. Они могут стать ферзями. Или, по крайней мере, могут быть использованы для отвлечения, для создания хаоса, который позволит другим двигаться вперед. — в его словах не было ни жалости, ни обвинения, только сухой анализ, как у хирурга, вскрывающего рану. Я видела, как мелькают фигуры на экранах, как кто-то бежит, кто-то стреляет, кто-то падает.

— Ты тоже пешка, Кэтсуми. Но ты не простая пешка. Ты — та, кто может быть замечена. Ты — та, чьи эмоции могут быть использованы. Ты — та, кто привлекает внимание. И внимание в этой системе — ресурс не менее опасный, чем пуля. — парень снова посмотрел на меня, и этот взгляд: тяжелый, оценивающий, как будто я была еще одним экспонатом в его коллекции, заставил меня отшатнуться.

Чувство было странное: он говорил обо мне, но слова звучали так, будто описывал кого-то другого, мое холодное, бесстрастное отражение, которое он беспристрастно изучал. Это было некомфортно, но в глубине души я знала, что это правда. Мои эмоции, мой страх, моя отчаянная попытка найти смысл в этом безумии — все это было топливом для этой игры, пищей для тех, кто дергал за ниточки.

— И что мне делать с этим? — мой голос показался мне чужим, тонким. И я чувствовала, как холодная волна страха, уже знакомая и противная, пытается захватить меня.

— Понять, — ответил Чишия, и это слово прозвучало как единственно возможный выход. — Понять, как работает игра. Понять, кто играет. И использовать эту информацию. Как и я.

Я думала о поцелуе. О том, как он притянул меня к себе на той крыше, как его губы коснулись моих. Это было не простое влечение, не мимолетная слабость. Это было что-то большее, что-то, что связывало нас с ним в этом безумном мире, странная связь, построенная на взаимной выгоде и невысказанной симпатии. Я чувствовала, что он тоже это понимает, но для него даже это было переменной в уравнении. Он видел в этом потенциал, ресурс, который можно использовать. И я... я тоже начинала видеть.

— Ты мастер манипуляций, Чишия, — сказала я, выгнув бровь, в моем голосе не было упрека, лишь констатация. — Ты знаешь, как использовать людей. Но я тоже учусь.

Он улыбнулся. Эта улыбка была далека от той, которую я видела на его лице раньше. Это была улыбка человека, который понял, что нашел равного противника. Или, возможно, союзника. В его глазах вспыхнула искра некоего одобрения, словно я продемонстрировала ему изящное логическое решение сложной задачи.

— Тогда, теперь ты поняла, что мы можем быть полезны друг другу? — произнес он, вытащив руки из карманов, скрестив их на груди. Его поза стала более открытой, менее оборонительной. Теперь он подавал мне руку, предлагая не просто сотрудничество, а официальное партнёрство.

— Ты мой щит, я твой меч. Или наоборот, — ответила я, подбирая подходящие образы. — Мы можем сделать так, чтобы эта игра стала для нас обоих выгодной. Мы можем превратиться из пешек в игроков, пусть и на чужом поле.

Эта мысль была одновременно пугающей и воодушевляющей. Пляж — это огромная шахматная доска, где фигуры — живые люди, а правила игры меняются по воле неведомого игрока. Мы могли стать теми, кто умело перемещает фигуры, а не теми, кто ими становится.

Тишина, повисшая между нами, казалась хрупкой, но в ней ощущалось понимание. Я слегка улыбнулась, чувствуя, как спадает напряжение. Улыбка эта была слабой, почти неуловимой, но искренней. В этот момент мне казалось, что мы с Чишией нашли общий язык, что-то, что позволяло нам существовать в этом жестоком мире без постоянного страха друг перед другом. Но мой взгляд, блуждая по мониторам, остановился на одном из них. На том, где я видела Макто.

Легкость, которая только наполнила меня, испарилась без следа. На экране, который еще недавно показывал Макто, идущего по коридору, теперь была лишь статичная картинка. Он не шел. Он сидел. Прислонившись спиной к холодной, серой стене, сжимал в руках свою ногу, чуть выше колена. Его лицо, искаженное гримасой нестерпимой боли, было освещено тусклым светом камеры. Сквозь его пальцы, которые он сжимал с такой силой, что костяшки побелели, сочилась кровь. Темная, почти черная. Она расползалась по полу, образуя вокруг него медленно растущую лужу.

Страх, острый и почти физический, пронзил меня. Это был уже не тот абстрактный ужас, который преследовал нас всех на этом проклятом Пляже, не постоянное ощущение опасности, которое стало нашей второй натурой. Это был страх за Макто. Человек, с которым меня связывали нити прошлой жизни, человек, которого я знала прежде, чем этот мир поглотил нас, сейчас истекал кровью в полном одиночестве.

Он был ранен, абсолютно беззащитен в этом пустом коридоре, где в любую секунду могли появиться враждебно настроенные игроки или, что еще хуже, те, кто сюда пришел ради удовольствия причинять боль.

Мысли заметались в голове, как испуганные птицы, ища выход. Я не думала. Действовала инстинктивно, повинуясь внезапному, непреодолимому порыву. Резко развернувшись, я бросилась к двери технической комнаты, уже прокладывая в уме самый короткий путь к тому коридору, который мелькнул на мониторе. Макто. Мне нужно было добраться до Макто. Нужно было перетянуть его рану, оттащить в безопасное место, сделать что-нибудь, чтобы он не умер здесь, так глупо и бессмысленно.

Но едва я попыталась пересечь порог, как моя рука наткнулась на преграду. Чужую руку. Холодную, сильную, но не жесткую. Это был Чишия. Он стоял прямо передо мной, его тело полностью блокировало выход. Лицо, которое я только что видела смягченным, вновь стало непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, что говорило о его намерении. Он не собирался меня выпускать.

— В коридорах сейчас опасно. Абсолютно нерационально бросаться в эпицентр хаоса, подставляясь под пули. Твоя смерть не поможет ему, — произнес он. Его слова, спокойные и размеренные, звучали так, будто он комментировал погоду, а не мою готовность рисковать жизнью ради друга.

Я покачала головой, отгоняя его голос, его логику, его безразличие. Кровь бурлила в моих жилах, заглушая разум.

— Мой друг истекает кровью. Ему нужна помощь. Сейчас. Я не могу просто стоять и смотреть, — мой голос дрожал, но я твердо отстранила его руку. Сейчас это прикосновение было прохладным, чужим. Я почувствовала, как напряглась моя челюсть, как брови сошлись на переносице.

Чишия, словно не замечая моего сопротивления, сунул руки в карманы своей толстовки. Его плечи опустились в жесте полного равнодушия. Он снова опёрся бёдрами о край стола с мониторами, развернувшись ко мне спиной. Его поза говорила ясно: наш разговор окончен, я больше не представляю для него интереса.

— Делай что хочешь. Мне абсолютно плевать на то, что ты сознательно подвергаешь себя ненужному риску. Твоя жизнь — твой ресурс. Растрачивай его так, как считаешь нужным, — произнес он. Его тон был ровным, лишённым какой-либо эмоции, что делало его слова ещё более унизительными.

Обида — такое простое, такое детское чувство — обожгло меня изнутри. Я ожидала от него понимания, может быть, даже поддержки. Ведь он сам говорил о нашем союзе, о взаимной выгоде. И вот, стоило мне поступить не по его правилам, проявить человечность, как он с лёгкостью отвернулся, показав, что для него я лишь инструмент, полезный ровно до тех пор, пока я действую в рамках его расчётов.

— Минуту назад ты предлагал сотрудничество, говорил, что мы должны держаться друг друга, быть щитом и мечом. А сейчас ты так просто оставляешь меня одну в трудную минуту? Какая же тогда это взаимовыручка? — я нарочито театрально охнула, изображая наигранное возмущение. Мой голос, дрожащий от смеси истинной тревоги и тщательно продуманной манипуляции, был направлен в спину Чишии. Я надеялась, что эта игра слов, это обличение его непоследовательности, заставит его остановиться, вернет его в положение союзника, а не стороннего наблюдателя.

Его тело напряглось, но он не повернулся сразу. Через плечо, взгляд его проскользнул по моему лицу. В его глазах не было ни упрека, ни злости, лишь привычное, непроницаемое спокойствие. Затем, медленно, он повернул голову. Его губы изогнулись в той самой знакомой полуулыбке — насмешливой и одобрительной одновременно. Это была улыбка человека, который видел на несколько шагов вперед, который знал, что каждое действие имеет последствия, и который, кажется, уже просчитал все мои ходы.

Он не стал ничего отвечать. Его молчание было красноречивее любых слов. Он не собирался меня останавливать. Но и помогать — тоже. Я поняла это мгновенно. Он выбрал позицию наблюдателя. Всегда наблюдателя.

Внутри меня поднялась волна отчаяния, смешанная с нарастающим чувством решимости. У меня не было времени на выяснение отношений, на попытки вернуть его на мою сторону. Каждая секунда, потраченная на споры, на попытки сдвинуть его с его позиции, могла стоить Макото жизни. Образ его раненой ноги, искаженное гримасой боли лицо, всплыл в моем сознании с пугающей яркостью. Время было моим злейшим врагом, и Чишия, своим бездействием, лишь усугублял этот дефицит.

— Я скоро вернусь, — бросила я ему, уже двигаясь к двери. Эти слова слетали с моих губ, не зная — были ли они правдой, или лишь очередным обещанием, данным самой себе, чтобы заглушить внутренний голос сомнения. Я не рассчитывала на подтверждение, не ждала его ответа. Я знала, что его присутствие в этой комнате, его взгляд, теперь будет преследовать меня, словно тень.

Я толкнула дверь. Она открылась с тихим щелчком, отсекая меня от гула мониторов, от его безмолвного присутствия, от той искусственной тишины, которая царила в комнате. Коридор встретил меня абсолютной, гнетущей тишиной. Не той успокаивающей тишиной, что бывает в пустых домах, а той, что предшествует грозе, той, что тяжелее любого шума. Это была тишина, заполненная скрытой угрозой, тишина, которая кричала об опасности.

Я вдохнула глубоко, стараясь наполнить легкие воздухом, чтобы заглушить дрожь. Мои ноги, словно по команде, двинулись вперед. Быстрый, решительный шаг. Я не позволяла себе думать о том, что может ждать меня внизу, о том, что могло произойти с Макото. Мой разум был сфокусирован на одной цели — добраться до него.

Я направлялась к лестнице, ведущей на нижний этаж. Этаж, где, как я знала, в одиночестве, возможно, умирал человек из моего прошлого.

_________________________От автора: Буду рада узнать ваше мнение и впечатления от чтения этой главы!

Тгк: https://t.me/Draftsofthesoul