Глава 5

Предупреждаю сразу! С этой главы будут писать я - Настя и моя подруга - Алина) P.S: у меня просто фантазии не хватает(((

— Пропадать?.. Он протух?!

Мадара запустил в Сенджу пустую бутылку — та отскочила от его лба с характерным стуком керамики о дерево.

— Сам ты протух, Алкорама несчастный! — злобно шикнул на него Мадара. — По запаху чувствуется! А вот Изуна... Изуна исчезает после полудня...

— Как фея?!

— Я тебя сейчас лично на сашими порублю.

На лице Мадары отобразилась уже та стадия раздражения, когда можно было запросто погибнуть лишь от одного его выдоха. Но Хаширама мужественно держался, ибо у самого дыхание было небезопасное.

Поэтому напряжение быстро улетучилось, растворившись в алкогольных парах.

— Так ты слушай! Ходит весёлый такой, энергичный, улыбается много. Понимаешь, я за него, вроде бы, и рад... — тут же продолжил Учиха свои откровения, как ни в чём не бывало (потому что невтерпёж, так у него всё это накипело). — Но потом он просто берёт и — шик!

Хаширама удивлённо качнулся, чуть не свалившись со стула, но вовремя удержавшись, правда, за столешницу.

— И убегает... — замогильно прошептал Мадара, мистически разводя руками. — А возвращается лишь к заходу солнца, какой-то... непонятный. Окрылённый, я бы даже сказал...

Сенджу вдруг пьяно засмеялся, иногда прерываясь на икоту.

— Чего ты ржёшь?! — с подозрением рявкнул на него Учиха.

— Ля-мур... — мурлыкнул Хаширама. — Сколько лет твоему отото?..

— Восемнадцать, — мечтательно протянул Мадара, подперев щёку ладонью.

— Восемнадцать... — вторил ему Хаширама не менее мечтательно, кажется, окунувшись в мощную ностальгию. — Какой прекрасный ик!.. возраст... Да и диагноз очевидный...

— Хаширама, не томи! — Мадара схватился за сердце. — Это опасно? Он выживет? Это лечится?!

— Не знаю. Возможно. Зачем? — поочерёдно ответил тот, отпив уже из горла. — Просто твой отото... взрсл!

— Взорвался?! — чуть не умер на месте лидер Учиха Ичизоку, так и не оплатив счёт.

— Взрослый мальчик!.. — с горем пополам осилил фразу Сенджу.

— Что это значит, Хаширама?! — голова Хаширамы чуть не укатилась под стол, оторвавшись, так остервенело Мадара затряс его за плечи. — Говори! Говори быстро!

— Ты что, тупой?.. — не совсем тактично выдал Хаширама, когда сумел наконец-таки собрать глаза к переносице. — По девочкам он пошёл. По девочкам!..

Мадара сначала посмотрел на него крайне скептически. А потом от души закатил глаза.

— Изуна-то? — с иронией выдал он. — Исключено.

— Чего это?..

Учиха как-то долго мялся перед тем, как сказать.

— Ну не мог он пойти по девочкам, Хаши. Ну не его это... — Мадара растерянно взлохматил пятернёй свою и без того лохматую голову. — Понимаешь, он сам, как...

Учиха многозначительно повертел в воздухе руками, очертив явный грушевидный силуэт.

— М... гунбаеобразный! — щёлкнул пальцами Хаширама, уже приготовившись играть в шарады на деньги.

В него полетела ещё одна бутылка, и Хаширама сокрушённо выдохнул — с азартными играми опять ни черта не задалось.

— Женственный он, Хаширама. Женственный... — пояснил Учиха так, будто сообщал свою самую сокровенную тайну. — И ранимый очень. Природу любит. Людей. Ты хоть представляешь, каково ему от наших разборок?! — выдал он с упрёком, скорее всего, упрекнув при этом только себя. — Но не жалуется, потому что воспитанный. Мягкий. Внимательный. Да и стеснительный, что жуть — вечно к реке вместо общественных бань бегает. А готовит-то как, ммм!.. — на несколько секунд Мадара мечтательно расплылся по столу, явно что-то вспомнив.

— Мне б такую жену... — задумчиво проблеял Хаширама, кажется, выуживая из рассказа Мадары лишь отдельные фразы.

Мадара проигнорировал это, видимо, уже полностью осознав, что друг давно утопил все свои немногочисленные остатки мозга в выпивке.

— Отото, конечно, и под страхом смерти не признается. Но я-то вижу!.. — чистосердечно поделился Мадара с ним своими глубокими переживаниями. — Вижу, что рука ему твёрдая нужна, поддержка, защита!.. Мужик, одним словом, — последние слова явственно дались ему с огромным трудом, даже голос немного сорвался. — Я-то со своими соклановцами-мозгоедами вряд ли долго проживу, не вечный ведь! А с Изуной что?.. Зачахнет он...

Хаширама методично жевал, сонно вслушиваясь в слова накама и немного покачиваясь на лёгком ветру.

— Так у него ж Мангекью... и чакры почти, как у тебя...

— Это не важно! Не важно! — нервно возразил Мадара, вскинув ладони. — А кто его на путь истинный направлять-то будет, м?! А вдруг он прогнётся под проклятие ненависти моего клана в один прекрасный день?!

— Ну... судя по твоим словам, скорее, проклятие ненависти прогнётся под него... — поспорил Хаширама.

Мадара лишь махнул рукой.

— Как знать. Как знать, Хаширама, — он опечаленно уткнулся носом в чёрную перчатку. — Вот, несколько дней назад прибежал домой — весь подол юкаты в кровище, пояс порван, а сам ну так светится, ну так прямо... сверкает! Что это было — непонятно!

— А сам-то он что сказал?.. — уже явно заинтересовался Сенджу.

— На зайца, сказал, охотился. Ну, я же сразу глаза врубил, к катане потянулся, мол, ты кто такой, рассеивай давай своё хэнге-но-джуцу, и вообще — что ты сделал с моим отото?! — саке, ударив в голову, явно развязало Мадаре язык. — Потому что не мог настоящий Изуна только забавы ради кого-то убить. Особенно кого-то пушистого, зуб даю!..

— А, так вот почему Тобирама свою меховушку постоянно пристё!..

Мадара окатил его убийственным взглядом.

— Молчу-молчу, — тут же поправился Хаширама, поспешив заткнуть себе рот едой, чтобы ещё чего-нибудь ненароком не ляпнуть.

— Так вот. Он меня тут же в кресло усадил, плед принёс, лоб губками проверил, чая заварил... — самозабвенно продолжил Мадара. — Я-то неврастеник, сам знаешь. Сижу, переживаю, давление подскочило... А Изуна вдруг возьми да скажи, что заяц этот, мол, поранился. А кровь на одежде, потому что он ему лапку перевязывал. Блин, и смотрит ещё так... игриво, что ли? А я сижу и недоумеваю: он правду говорит или мозги мне дурит?

— Хм...

Хаширама крайне задумчиво потёр подбородок, вознеся к потолку глубокий невидящий взгляд. В памяти почему-то всплыл недавний инцидент, когда Тобирама вошёл в двери какой-то нелепой пружинящей походкой, раскидал свою обувь и торжественно вручил ему рыбу фугу, дико перепугав. А перепугался Хаширама из-за того, что заметил — уж не её ли шипом порезался отото, у которого на запястье была тугая окровавленная повязка? Но тот только бросил, дескать, ани-чан, лицо попроще — это я на тренировке.

«Да, так оно всё и было...» — мысленно изрёк Хаширама.

Но ничего не заподозрил, поскольку был в зюзю.

***

Тобирама был настолько вдохновлённым и радостным, что даже немного злился на себя за такой постыдный эмоциональный всплеск.

Шёл он чуть ли не вприпрыжку, сильно ускорив шаг, чтобы скорее добраться до знакомого подлеска — туда, где обширно разливалась река, и где они с Изуной ежедневно встречались, сделав эти встречи тайной для всего остального мира.

Они виделись так совсем немного, даже недели ещё не прошло. Но Сенджу почему-то чувствовал, будто за эти мимолётные дни узнал Учиху намного больше и глубже, чем за все те долгие минувшие года. Он словно заново с ним познакомился, словно заговорил с тем Изуной, который был открытым, искренним — настоящим. А тот, с кем Тобирама сражался ранее, теперь казался лишь неприятным туманным видением, в котором Сенджу, увы, не смог ничего разглядеть.

В жизни его так не тянуло к чему-то. А если выражаться конкретнее — к кому-то.

«Чёрт!.. — смачно выругался разум Тобирамы, пока его сердце было абсолютно довольно ситуацией. — Я чувствую себя недалёким окрылённым придурком. И почему мне это так нравится?..»

Он шёл, не замечая ничего вокруг — в сознании мелькали лишь тёмные глаза, что ярко искрились солнечными бликами и волшебным внутренним светом, шёлк волос, мимолётные касания рук, наполненные невысказанной лаской и какой-то забавной трогательной робостью...

Но всё же — как огромен и прекрасен мир!..Как ярко светит солнце, как пахнет сенокос, как славно голубеет поднебесье и жужжат пьяные от нектара шмели. И почему этого не было раньше, откуда оно всё взялось?.. Тобирама не знал. Да и не задумывался шибко, пожмурившись от лучей, словно сытый кот.

На секунду ему даже показалось, будто Изуна в первую встречу как-то сумел погрузить его в своё гендзюцу, не рассеявшееся до сих пор — в какую-то томительную, невозможно сладкую иллюзию, что накрепко привязала Тобираму к Учихе и жестоко лишила хладнокровия.

Тобирама лишь усмехнулся собственным мыслям, прекрасно зная — глупости всё это. Он добровольно отдался собственному желанию и пошёл у него на поводу.

«А почему бы и нет?..» — сказало внутри что-то светлое и легкомысленное.

Ведь Изуна, будто бы чувствуя без объяснений, благосклонно принял его холодную, колкую и часто неприятную натуру. И даже сам пошёл навстречу, смело проявив инициативу.

Ох, Тобирама даже не надеялся на это!.. Он даже мечтать о подобном не смел!..

Сенджу, по правде говоря, сначала думал, что у него помутился рассудок. Ну, или же прицепилась какая-то гнусная неизвестная болячка, у которой в симптомах числилась душевная пустота с извечной тревогой. Однако, стоило ему только заговорить с Изуной, как всё тут же само прошло, тут же само всё вылечилось.

«Надо же, вот это задачка, — мельком подумал он со странной беспечностью, как-то по-ребячески перепрыгнув ручей. — Яд и противоядие в одном флаконе. Даже в моей лаборатории вряд ли подобное найдётся...»

Тобирама уже не отворачивался от реальности, закрывая глаза на собственные чувства. Он влюбился. Он на самом деле влюбился.И понял, до этого не влюблявшийся ни разу по-настоящему, что это чувство и вправду существует, оно — не выдумка, не миф, не фольклор.

Просто любовь очень сложно объяснить. Это практически невозможно сделать с помощью фраз. Она непонятна тем, кто ранее её не испытывал. И, наверное, даже чем-то похожа на солнечный свет, который никак, сколько ни старайся, нельзя поймать в ладонь, рассмотреть его частицу. Как и выжить без него тоже нельзя.

Тобирама раньше думал — это всё химия. Это — голая биологическая задумка, построенная на инстинктах. Но недавно вдруг выяснилось — он ошибался. Очень глубоко ошибался. Что любовь на самом деле собой являет: волшебство ли, какая-то потусторонняя сила, проявление души или же воля самого Бога — он даже не представлял и не мог точно сказать. Просто внезапно Тобирама понял: именно она запускает все процессы, отравляет нейролептиками кровь, сталкивает молекулы друг с другом и мешает все мысли в голове в абсолютно непонятную кашу. А потом, секундой позже, приводит в томительное и сладкое состояние блаженства. Тогда кажется, будто и небо по плечу! Можно крушить горы голыми руками, поворачивать реки вспять, даже не сложив печатей ин. И любовь не была последствием этого. Она являлась причиной.

Когда Сенджу это осознал и принял, то весь мир, который однажды за один миг сломал себя и Тобираму, добродушно исцелил его, празднично вспыхнув затем слепящими яркими красками.

Ах, Изуна... Что же ты сделал с ним? Теперь Тобирама почти не спит по ночам, ест торопливо и живёт в постоянном тягучем ожидании. Его глаза блестят, голос стал живее, и Хаширама даже пару раз просил дыхнуть, тут же приготовившись отругать за то, что Тобирама выпивал... без него. Но потом, правда, расстроенно кривился — младший был трезв, как стёклышко, пусть и вёл себя очень уж подозрительно. Тобирама даже смеялся на это. Он и вправду искренне смеялся — боже, как же давно он этого не делал!..

Поздний вечер, ночь, утро и день — Тобирама словно жил второпях, двигаясь как-то суетливо и поглядывая на часы намного чаще, чем требовалось. Он считал минуты до того момента, когда сможет вновь убежать с территории клана туда, где было лучше всего на свете. Там река, там желанное спокойствие, там не звенят клинки и не погибают люди... там Изуна.

Час от полудня до заката — это их время. Их личный отрезок истории, где они могут по-настоящему жить: говорить обо всём и ни о чём, улыбаться друг другу, спокойно ловить рыбу в Накано, не помня ненависти, чужих смертей и своих фамилий.

Тобирама не высказывает свою ласку, не показывает своей любви. Он даже почти смирился с тем, что эти чувства вряд ли когда-нибудь станут взаимны. Изуна — теперь его друг. Изуна дарит ему свой смех, свои нечаянные прикосновения, даже не подозревая, насколько драгоценны они для Тобирамы.

Пусть он не может поцеловать, обнять крепче и дольше, как хочется, пусть...

Ему достаточно лишь того, что Изуна расслабленно сидит рядом с ним и опять без умолку болтает о чём-то неважном, улыбаясь, как ангел. Тобирама в эти моменты медленно умирает, переполненный нежностью, совсем, правда, не подавая виду — лишь сдержано кивнёт и ответит односложной короткой фразой.

У них есть целый мир. Целый мир: и поля из одуванчиков, похожие от белого пуха на задремавшие облака, и бамбуковые рощи, и далёкое чистое небо, и солнце, и пение птиц — этот огромный неизведанный мир только для них двоих. Хоть Сенджу и готов отдать его, не раздумывая, — взамен на одно лишь мгновение, когда ему будет позволено глубже вдохнуть запах тёмных волос и прикоснуться губами к утончённой и хрупкой шее, признавшись шёпотом в собственных чувствах...

А потом, когда Тобирама машет Изуне на прощание рукой, пока тот полностью не исчезнет в тенях леса, становится так обидно и грустно. В груди так неприятно жжёт — дома минуты тянутся лениво, неохотно, как смола. А здесь, в этом подобии рая, время течёт настолько стремительно и неостановимо, что несколько часов кажутся не дольше вспышки от бенгальского огня. Несправедливо, очень несправедливо...

Стая диких уток, разомлевших на воде, вздрогнула от резкого звука шагов и отхлынула, зашумев, к противоположному берегу.

Тобирама пришёл намного раньше того времени, о котором они с Изуной договаривались в прошлый раз. Почему?Он знал, почему (пусть и было немного стыдно за такую пустяковую причину). Сенджу просто устал маяться дома от скуки, быта и того невыносимого желания вновь оказаться в этом светлом месте, где, казалось, уже каждый камень и каждая травинка хранила в себе благословенную память об их совместных золотых моментах. Вот и прибежал, пока брат считал ворон где-то на хуторе, усердно делая вид, будто слушает доклад от завхоза.

Тобирама скинул на землю походную сумку, обыденно приготовил снасти, облокотился о покатый, приятно нагретый солнцем валун, присев на траву.

Ждать придётся долго — наверное, около полутора часа, если не дольше. Тобирама, задумавшись об этом, глубоко окунулся в свои мысли. Возможно, у него даже получится задремать. Как-никак, ночью отчего-то плохо спалось. Тобирама сам не знал: видимо, помешали звёзды и далёкая луна, такие необычно яркие, красивые, светлые...

«О, Ками...»

Он прожил на свете уже двадцать долгих лет, и только сейчас заметил, насколько же хороша и быстротечна жизнь...

Но тут, прервав фрустрацию, его внезапно окликнул звонкий и бархатный голос — не прошло и пяти минут.

— Привет! — донеслось сверху радостно. — Ты так рано сегодня пришёл!..

Тобирама запрокинул голову.Изуна каким-то образом умудрился полностью скрыть свою чакру даже от такого опытного сенсора, как младший Сенджу. И сейчас преспокойно сидел на камне, игриво глядел на Тобираму с высоты, ненароком прикрыв своим телом солнце, и от этого словно излучающий свет.

— Ты тоже, — спокойно поднял брови Тобирама, на миг позволив себе излишество. И в его улыбке промелькнуло немного больше нежности, чем обычно.