Кровавые бутоны

Джису не хочет думать о том, что возвращается туда, откуда её с позором выслали. Точнее она с позором улетела, но это уже неважно.

Она каждый день писала короткие письма самой себе в своём сознании, что жизни до не было. Она существовала в каком-то собственном коконе, и выбралась из него только потом. Жизнь началась, когда она вышла из самолета и вдохнула родной чужой воздух. Она не родилась в Калифорнии, она просто переехала из Ада|Сеула в Рай|Сан-Диего. Так она считала.

Ей было шесть, когда родителей казнили за предательство перед кланом, а точнее предал всех отец. Ким Джунмён всегда был жаден до власти и денег, никакие мольбы жены не утихомирили его желания, а только ещё больше распаляли интерес.

Если бы малышка знала причины того интереса, если бы. Тогда маленькая Джису думала, что взрослые просто пугают её, хотят наказать за непослушание, что не съела ненавистную отбивную, и девочка со слезами на глазах жмётся к маме, и просит её прекратить пугать.

Женщина с черными, как смоль волосами кусает алые губы, опускаясь перед дочерью на колени. Джису запомнит её именно такой, даже перед смертью мама выглядела шикарно, с иголочки. Дорогой костюм от Chanel цвета слоновой кости, того же бренда черные лодочки под стать волосам, брошь в форме лилии из чёрных бриллиантов, серьги и тонкая полоска обручального кольца из белого золота на безымянном пальце. - Котёнок. - сладко тянет Суран, пытаясь успокоить малышку своими прикосновениями. Она судорожно, но в тоже время трепетно поправляет её чёрный бархатный костюмчик, состоящий из укорочённого жакета и юбки-трапеции.

- Ты должна держаться и выглядеть сильной. Ты же у меня послушная девочка.

- Мама, я больше не буду. Я скушаю всё мясо, что приготовит Кара, только поехали домой. - Джису давится словами, пропитанными горькими слезами, боясь протянуть руки вперёд, потому что если она дотронется до мамы, то закатит истерику. - Ким Джису , послушай меня внимательно. - Суран чуть повышает голос, хотя никогда не делала этого, чтобы дочь не натворила. Чужая гостиная давит стенами, а внушительная охрана заставляет женщину дрожать, но она гордо держится, и все ради дочери. - Никогда и никому не давай сломать тебя, ты моя дочь, а это значит, что ты сильная с самого рождения, ты часть клана - ты тигрица. И помни, я люблю тебя больше жизни.

Джису до конца не понимает, почему мама говорит какие-то непонятные для неё слова, но запоминает их наизусть. И будет помнить всю жизнь. Дальше всё как в замедленной съёмке, её отрывают от рук матери, чьи-то чужие ладони удерживают её за плечи. Джису захлебывается в плаче и через минуту слышит знакомый голос. Чон Чонгук, её двоюродный брат, которого она очень сильно любит, почти как маму. Так же сильно. Именно против его отца пошёл отец Джису. Её мать Суран младшая сестра Чон Донгона. Ким Джунмён не просто решил урвать кусок власти, он пошёл против его главы, а это считается смертным грехом в кодексе клана. И даже несмотря на то, что его жена родная и любимая сестра Донгона, это не смягчило наказание, а скорее ещё больше усугубило и усилило его в сотню, нет, в тысячу раз. Если бы они не были семьёй, не были бы связаны кровными узами, то возможно Суран пощадили, может пустили бы по кругу среди своих шестёрок, может быть продали в бордель, но для Донгона это был удар в самое сердце, хотя он сомневался, что оно вообще у него есть, если сейчас стоит и спокойно смотрит, как его любимую сестру ведут на казнь. Начальник охраны и правая рука отца Чонгука, Билли просит его остаться в доме и не выпускать Джису. Парень понимает с первого раза, сильнее прижимая к себе девочку. Он делает вид, что не слышит её мольбы отпустить к маме, он даже не смотрит ей в глаза, потому что боится увидеть там свой страх. Но больше всего боится в них утонуть. Ему всего двенадцать, но он уже знает, что такое настоящая жизнь. И он не хочет, чтобы Джису узнала о том, что произойдёт за этими стенами.

Малышка вдруг резко успокаивается и расслабляется в руках брата, она жмётся к нему влажной щекой и тихо всхлипывает. На казни присутствуют только члены клана, самые приближенные. И только мужчины. Все в черном. Суран не видит перед собой ничего, она так же манерно вышагивает, не опуская головы. Ничего её сейчас не сломает, она будет смелой до самого конца. И будет прямо смотреть в глаза смерти. В глаза своего родного брата. Джунмёна приводят следом, он осыпает проклятиями всех, кто стоит перед ними, а потом напоследок бросает короткое «прости» жене. Но ей плевать, она лишь жалеет, что не сможет увидеть, как вырастет её любимая дочь. Её маленький и хрупкий котёнок. Тигрёнок. Билли шепчет Суран, что стоит завязать глаза, но женщина улыбается кривой гримасой, выцеживая сквозь зубы чёткое «нет». - Чон Донгон. - голос спокойный, едва ли можно в нем услышать нотки ненависти, в них что-то другое слышится.

- Запомни этот взгляд, потому что он будет преследовать тебя. И я буду ждать тебя у ворот ада, когда ты захлебнешься в собственной крови.

- Суран. - мужчина сжимает трость с золотой головой тигра в своей руке до хруста костей. - Мы оба знаем, что ты допустила ошибку ещё до того, как твой муж предал меня, предал клан. Уйди из этого мира без позора.

- Достойный брат, достойная сестра. - ухмыляется красными губами женщина и продолжает смотреть гордым взглядом темно-карих глаз на Донгона.

- Привести наказание в исполнение. - сухо произносит глава, не разрывая зрительного контакта с Суран. «Смотри на меня так, смотри, не смей отводить взгляда. Не прощу, не прощу, если отвернешься!» - неслышно умоляет в своей голове Чон старший, прикусывая щеку изнутри до тёплой крови, железный вкус обволакивает язык и нёбо, вяжет всё внутри в тугой узел, а нервы натягивает, как стальные канаты.

Чонгук думает, что Джису уснула в его руках, он смотрит на её подрагивающие пушистые реснички и забывает, как дышать. Если ангелы и существуют, то он точно сейчас держит одного из них в своих объятиях, даже не подозревая, что однажды сам уничтожит его собственными руками. Он аккуратно опускает её на кожаный диван и хочет снять пиджак, чтобы укрыть. Какие-то секунды, но именно они дают фору девочке. Джису подрывается на ноги и стремглав несётся из гостиной, дергает ручку двери, и выбегает из особняка. Всё вокруг серое и противное. Небо. Земля под ногами. Машины. Люди. Джису видит только светлый костюм мамы и её алые губы. Она не останавливается, бежит к ней. Ничего не боится. Мама сказала, что она сильная, значит она будет такой.

- Мама. - детский крик оглушает всех.

- Котёнок. Тигрёнок. - Суран разрывает взгляд с братом. Выстрел. За ним ещё несколько. Джису спотыкается об свою ногу и падает на противную сухую землю, больно ударившись коленями и содрав кожу на ладошках, она снова поднимается. И смотрит на маму. На груди алыми, как её губы, расцветают цветы, а из бутонов льются кровавые ручейки, рисуя уродливые узоры на светлом фоне. Суран продолжает смотреть на дочь, повторяя хриплыми вздохами «мама любит тебя».

Джису шесть лет. Она плачет в этот день последний раз.

Джису растёт в окружении нянек и телохранителей. Никого близко не подпускает, разве что Билли и брата Чонгука. С дядей и тётей Лиён, матерью Гука видится лишь на редких праздниках, торжественных вечерах, которые проходят в особняке главы клана Чон. Ни первый, ни вторая особого внимания к ребёнку не проявляют, и на то есть свои причины, которые в будущем Джису узнает.

Она хорошо учится, изучает языки, всегда находится в тройке лучших учеников школы, будто хочет получить какую-то награду, а на деле хочет услышать обычные ласковые слова «дочка, ты такая умница», но никто и никогда такого уже не скажет ей. И Джису с гордо поднятой головой и королевской осанкой всё выдерживает. Не плачет. Разучилась. Забыла. С каждым годом Джису понимает, что взрослеет и начинает ловить обжигающие до самой плоти раздевающие взгляды от парней. Она больше не крошечная девчушка, а вытянувшаяся девушка с длинными черными, как сама ночь волосами; узкие плечи, тонкая талия, неширокие, но с плавными изгибами бёдра и стройные ножки. Стоит ей чуть подтянуть или нечаянно задеть плиссированную клетчатую юбку, как одноклассники тут же давятся слюнями, а Джису незаметно хихикает в ладошку. Мао, её единственная подруга не раз говорила, что такие провокации могут плохо кончиться. И была права. Джису живет на одной территории с Чонами, но в отдельном доме, который находился в двадцати минутах ходьбы от главного особняка.

К шестнадцати годам няни исчезли; с девочкой остались: экономка Чона, повариха Кара, пара служанок и охрана. Айвин поболтала с Мао, пообещала, что перезвонит перед сном и они обсудят их любимый сериал, как они обычно всегда поступают, прежде чем уснуть. Джису долго боролась с чувствами, она отрицала, что ищет чей-то поддержки, ей она не была нужна. Хотя Билли, правая рука главы, никогда и ни в чем не отказывал ей. Почти. Почти любой каприз или просьба, как любила повторять Джису, он тут же исполнял. Но это была не поддержка, это было что-то вроде искупления перед ней. Ведь именно от рук Билли умерли родители Джису. Чонгук всё чаще стал пропадать на работе отца, ведь он наследник, будущий глава клана. Конечно, ему двадцать два года, он уже взрослый, о чем ему разговаривать с глупой Джису. Девочка первое время скучала, с радостью принимала его подарки-подачки, веря в наглое враньё Билли, что у Чонгука совсем нет свободного времени. А потом просто перестала его ждать. В конце концов кто она такая. Дочь предателей. Чёрное уродливое пятно, которое пачкает весь клан. Спасибо, что не убили; спасибо, что жизнь сохранили. Лучше бы убили.

В тот вечер Джису забыла, что хотела позвонить Мао, она вышла из ванной комнаты в одном полотенце, вытирая вторым свои мокрые и тяжёлые волосы. В нос тут же ударил знакомый парфюм. Она этот аромат узнает везде и всюду. Clive Christian No. 1 Pure Perfume for Men. Это самый дорогой мужской парфюм в мире. Джису прячет старый хрустальный флакон с золотой пробкой у себя в комоде, и не потому что он инкрустирован бриллиантом в 5 карат, а потому что им пахнет Чонгук. Будто ей венок из цветов собрали: душистый ландыш, нежная роза, пряный жасмин и дерзкий ирис. И в руки положили. На кончике языка чувствуется вкус мускатного ореха, паприки, тмина, ванили и цитрусовые капли. Джису проводит влажным языком по губам, словно смакуя их, а потом сбрасывает всю эту одержимость с плеч и делает вид, что Чонгука нет рядом. В спальне горит только ночник, крутясь на ножке и отбрасывая тени сказочных героев. Иронично. Подарок Чонгука. Он до сих пор думает, что она маленькая. Идиот. Так и хочет съязвить Джису, но не даст ему насладиться тем, что она скучала. Пусть думает, что ей всё равно. А ей всё равно. Она не ждала его. Не ждёт больше. Чонгук мысленно себя ненавидит, сидя на краю кровати. Не надо было ему приезжать сегодня. Ему вообще, не надо больше видеться с Джису. Потому что нельзя. Потому что запретно. Аморально. Неправильно. А сейчас он впивается взглядом зверя, чёрными глазами пожирает её влажное тело, чувствует как пахнёт малиновым гелем для душа и сходит с ума. Его на куски тигр рвёт, он кровавыми когтями бетонные стены разрушает, все преграды перед собой в руины превращает.

- Ты пришёл не вовремя. Я уже ложусь спать. - безразлично выдаёт Джису, отбрасывая мокрое полотенце, которым до этой секунды сушила свои волосы, рядом с кроватью. Чонгук сглатывает. Она играет с ним что ли? С ума сошла? Он же сожрет её сейчас и кусочка не оставит. Ни капли крови. Всё проглотит и выпьет.

- У меня нет лишнего свободного времени. Я почти всё время на работе. Так что пришёл, когда смог. - Чонгук не сводит с Джису чёрных глаз, если она посмотрит в них, она увидит, что зрачки жадной пеленой затянуло, а на самом дне его тигр тонет в мертвом озере похоти и желания. «Не смотри. Сорвусь. Не будет тебе пощады.»

- И зачем же приехал? Если у тебя так мало свободного времени, то лучше бы потратил на кого-то стоящего. - Джису спиной чувствует его звериное дыхание, будто тигр затаился и ждёт неправильного шага своей жертвы. - Уходи.

- Прости. - всё что слышит она и это вместо смертельного укуса? Джису разворачивается и смотрит. Её всю трясёт от злости, она жуёт нижнюю губу до железного вкуса во рту. Его «прости» больнее, чем все острые кинжалы этого мира, больнее, чем огненная лава, что льётся из жерла вулкана. - Прости. - фальшиво повторяет она, делая шаг. - Мы не виделись 365 дней, 8782 часа...и всё, что ты можешь сказать мне, это прости?! - Джису переходит на истеричный крик. Плевать, что прислуга услышит. Плевать, что ей будет стыдно за это. На всё плевать, но только не на то, что он к ней больше не приходит. Лучше бы убили.

- Ты же не маленькая, знаешь, почему я все дороги перекрыл к тебе. От самого себя. - Чонгук поднимается и вытягивается во весь рост. Он всё так же почти на две головы выше Джису. А теперь стал ещё шире в плечах, белоснежная рубашка натягивается на груди, вот-вот пуговицы лопнут, как и стальные нервы Чонгука. «Отведи взгляд, не смотри.»

- Не маленькая?! - ухмыляется темноволосая и цокает языком. - Что же ты мне игрушки присылаешь?

- Я не знаю, что тебе нра... - осекается на полуслове и сглатывает. Он действительно толком ничего не знает, что она любит, потому что отгораживается от любой, даже самой мизерной уловки приехать к ней. - Чего ты хочешь? Я куплю всё, только пожелай. Скажи.

- Уходи. И больше не возвращайся. - выплёвывает ядом прямо на его сердце, отравляя его кровь, превращая в чёрную жижу.

- Так и знал, что ты всё ещё маленькая. И глупая. - насмехается Чонгук, а сам собственной жёлчью давится, дышит рвано, будто весь кислород ему перекрыли, лёгкие вырвали и к ногам Джису положили. Тигр внутри умирает, делает шаги назад, в темный угол уходит.

- Правда? - шепчет темноволосая и срывается с места, повиснув на шее Чонгука. - А маленькие так могут? - и накрывает его горькие от виски губы своими мягкими, нежными.

Джису не понимает зачем она это делает, сама себя обманывает, что ничего не чувствует, это очередной каприз, очередная её выходка за рамки приличия. Её первый поцелуй. Его не первый, но самый первый желанный. Вокруг всё замедляется, даже вселенная вместе со всеми живыми существами перестаёт сейчас существовать. Есть только тёплая Джису в его руках, что так неумело мажет карамельными губами по его терпким губам.

Ему похуй на всё сейчас. Глупый котёнок сам в его когтистые лапы прыгнул, сам смерти ищет. И он её найдёт. Только разве котёнок умрет? Нет, сильный зверь падет перед ним, уже падает. Джису понимает, что натворила и хочет отстраниться, но руки брата держат крепко, будто чугунные цепи вокруг запястья накрутили. Страшно. Больно. Стыдно. Противно. Но. Но хочется ещё, только она не признается в этом. Никогда. Хрупкое тело летит на кровать и Чонгук нависает сверху, тонкие руки заброшены над головой, их держат сильные пальцы. Тигр ожил, рычит, мечется, лязгает острыми клыками. Чону крышу снесло, он бы и рад убежать сейчас, спрыгнуть с моста в реку Хан, но не может. Врет, нагло врет. Не хочет. Потому что всё это время держался, а сегодня сорвался. Знал же что сорвётся, знал. Джису ещё и масла в огонь подлила, убрала железную сетку от камина и сама руками к пламени потянулась. Чонгук не церемонится, срывает рубашку с себя, давя бёдрами на хрупкое тело. Жемчужные пуговицы летят в разные стороны, дальше тянет влажное полотенце и с силой сдирает его с Джису. Темноволосая тут же прикрывает небольшую грудь руками, но Чонгук снова заводит их над головой, сцепив замком пальцев. Опускается к шее и оставляет дорожку нежных поцелуев, задерживается в районе острых ключиц и срывается снова, вгрызаясь зубами в тонкую кожу, оставляя свой след. Метку. Моё. Моя. Джису вскрикивает, шепчет остановиться, умоляет сквозь слезы. Но зверь не слышит, он хочет получить её. Он получит. Полностью. Джису хочет кричать, звать на помощь, но не может. Что тогда будет? Что её ждёт? Смерть? Нет, будет что-то похуже, чем смерть. Такой награды её не удостоят. Все что она сейчас может, так это повторять, что она сильная, она тигрица, она часть клана, она вытерпит. Никто её не сломает. Она не сломается. Выживет. И весь мир упадёт к её ногам. Чонгук целует грудь, опускает язык на затвердевшие вишнёвого цвета соски, а потом жадно всасывает, прикусывает, заходится в собственном экстазе. Ничего прекраснее нет, ничего вкуснее нет. Брюки в районе ширинки болезненно жмут, но Чонгук не хочет сейчас отрываться от Джису, он взглядом не хочет с ней встречаться. Он шарит рукой по другому концу кровати, где-то должно лежать пальто, а там и шелковый шарф от Dior. Он нащупывает холодную ткань и тянет.

- Не дергайся. - приказывает он и снова возвышается, отпуская руки. Темноволосая цепенеет, вжимается спиной в кровать и тяжело дышит. Она понимает, что не выберется из этих пут, нет выхода. Лучше смириться, чем сопротивляться. Будет больно, Мао говорила, рассказывала ей про свой первый раз. Ничего романтичного и нежного, как в кино. Джису сглатывает, прикрывает глаза перед тем, как шёлковая ткань ложится на её лицо. Она не здесь. Не здесь. Она далеко. Очень далеко. Она бежит по саду, прячется от мамы в кустарниках с алыми розами, смеётся в ладошку и на пару секунд выглядывает, чтобы посмотреть на мамину реакцию. Джису тоже ждёт казнь, и ей не предлагают закрыть глаза, а ставят перед фактом, что палача своего она не будет видеть. Но будет знать его в лицо. Чонгук щёлкает пряжкой ремня, стягивает брюки вместе с боксерами и раздвигает стройные ноги в стороны. Джису даже не дергается. Это пугает, но не останавливает. Она красивая. Очень красивая. Ей и брендовые шмотки не нужны, меха дорогие, камни драгоценные, а сама по себе бесценная. Он всегда представлял, на что похожа её кожа, когда её касаешься, а теперь ведёт горячими подушечками пальцев по тонкой талии вниз к бёдрам и не может ни с чем сравнить, потому что она идеальна, совершенна. Чонгук опускается и врывается в её рот без стеснения и разрешения своим языком, ведёт им по дёснам, пытается поймать язык Айвин, но не получается. Его это бесит, распаляет, возбуждает до белых пятен в глазах. Рука проходит меж грудей, опускается на плоский живот, указательный палец чертит границы аккуратного пупка, а потом опускает в самое заветное место. Там горячо и влажно. Чонгук рычит гортанно, опаляя шею Джису пылающим дыханием. Но её здесь нет. Её здесь нет. Она далеко. Указательный и средний пальцы раздвигают половые губы и проходятся по крохотному клитору, чуть надавив, ещё пара движений и он вводит их во влагалище, ощущая, как там жгуче горячо и узко. От этого сносит крышу ещё раз, а член болезненно дергается, задевая плоский живот Джису. Но её здесь нет. Её здесь нет. Она далеко. Чонгук не хочет ей делать больно, но сделает, он сожалеет об этом, собирает её слезы с покрасневших щёк. Шёлковая ткань намокла, он не видит её глаз, но чувствует её сбитое и тяжёлое дыхание. Так легче. Не ей. Ему.

- Потерпи. - шепчет губами над ухом, оставляя на виске влажный поцелуй. Ещё раз вводит пальцы, пытается растянуть преграду и резко вынимает, размазывает естественную смазку на члене, смешивая с влагой на пальцах, ещё больше раздвигает ноги и входит, одним резким толчком. У Джису перед глазами снова те кровавые цветы, только теперь они распускаются на её теле. Боль пронзает её всю, не давая даже сделать хоть малейшее движение, она замирает, боится пошевелиться, потому что почувствует снова эту невыносимую пытку. Она бы заорала до сорванных связок, но Чонгук ей рот заткнул жадным поцелуем и не даёт ей дышать. Она здесь. И она всё чувствует. Лучше бы убили.

- Расслабься. - грязно шепчет Чонгук, медленно делает ещё один толчок, от чего Джису срывается на стон, который об стены ударяется и в горло бумерангом возвращается, заставляя её давиться, задыхаться, снова надрываться от боли.

- Ну, же котёнок, пусти меня глубже. От этих слов ещё больнее, внутри всё рваными ранами покрывается, чонгуковы толчки, как раскалённое железо расползается по внутреннстям. Лучше бы убили. Эти слова, как мантра в её голове произносятся вновь и вновь. Чонгук не влюбленный паренек, который девственности любимую девушку лишает, он жестко берет Джису, как самый настоящий зверь. Она так не хотела. Она не об этом мечтала. Чонгук её просто трахает, задыхаясь в собственной власти. Не любовь это. Это одержимость. Смертельная болезнь. Джису обмякает, она на грани потери сознания, потому что болевой шок, и кажется дело не в её теле, кажется её душа второй раз покидает. Вернётся ли снова? Чонгук уже ничего не видит перед собой, он просто берет её, всю целиком, без остатка. Движения быстрее, дыхание сбито, стоны смешались с невменяемым перешёптыванием, он не различает где его голос, где голос Джису. Похуй. Тигр разошёлся и не дай Бог, кто-то его остановит, он любого проглотит, уничтожит, сотрёт с лица земли, размажет и следа не оставит. Противные шлепки соприкасающихся тел эхом разносятся по спальне, сказочные тени от ночника тянутся друг за другом, будто плачут горькими слезами вместе с Джису, только она не видит этого. Она молится богу, хотя не верит в него, но почему-то продолжает просить его, всё это закончить. Или забрать к себе. Ещё несколько размашистых толчков и Чонгук выходит, хоть и не хочет выбираться из такой узкой и желанной Джису, он кончает ей на впалый живот, тяжело дышит, ловит ртом воздух, чувствует, что всё вокруг похотью провоняло.

Приходит осознание, что он только что натворил, а она его не остановила, даже сама подстегнула. Тигр внутри рычит, скалил зубы, ревет раненым зверем, собственными когтями пытается себя разорвать. Он отстраняется и смотрит перед собой, видит красную дорожку от крови на белоснежной коже бёдра. Распадается на сотни осколков, режется сам же, поднимается на ноги, пятится назад. Он ей крылья оторвал, ангела собственного осквернил, в душу ядом смертельным плюнул, в крошечное сердце когти свои воткнул, разорвал его. Чонгук трясёт головой, пытается дышать ровно, подбирает боксёры с брюками и натягивает на себя, хватает рубашку и пальто, задерживается у двери. Хочет «прости» сказать, но молча уходит. Просит охрану разбудить прислугу, вызвать врача и чтобы ни слова об этом никому. В прочем об этом и просить не надо, он же будущий глава, почти к богу приравнивается, они ведь перед сном на него молятся. Только вот не Бог он, а Демон Дьявол. И он только что Ангела собственноручно крыльев лишил. Душу поглотил, пустую оболочку там наверху в спальне оставил.

Джису шестнадцать. И в эту ночь она говорит последний раз.

Первую неделю после зверя, что лишил её души, она никого не видит кроме двух служанок и экономки Чоны. И желания нет. Джису часами сидит на кровати и смотрит в одну точку. Она не разговаривает. Через две недели к ней пускают Мао, подруга сначала ласково просит всё ей объяснять, через пару часов сдаётся и начинает истерично орать, но это не помогает. Через три недели всё повторяется по новой. Дальше врачи и даже тетя Лиен впервые навещает племянницу. Ничего. Джису молчит. Билли догадывается, ломает пару пальцев одному из охранников, а другому стреляет в ногу, но никто ничего не говорит. Они боятся тигра, демона, бога. Чонгук больше не приходит. Он знает, но не приходит. Джису ждёт. Ждёт, что он придёт и скажет своё «прости». И она простит, потому что. Потому что. Но он не приходит. Лучше бы убили. Проходит три месяца. Джису впервые выходит из дома, за её спиной в десяти шагах позади семенит экономка Чона, а в пятнадцати шагах настороженно двигаются два охранника. Безумная улыбка расплывается на губах. Думают, что сбежит или руки на себя наложит. Темноволосая поднимает лицо вверх. Всё снова вокруг серое и противное. Небо. Земля под ногами. Люди. Дома. Машины. И даже она сама себе противна. Она впервые произносит три слова:

- Мне нужен Билли.

Всё что она просит, чтобы её выпустили из страны. Послали учиться за границу. Иначе она сойдёт с ума в этих стенах. Потому что он кругом. Потому что ночами перед её глазами стоит. Потому что нет теперь тут им двоим места, слишком тесно. Она не плачет. Много не говорит. Отворачивается от Билли и снова замолкает. Чонгук её просьбу принимает. Так лучше. Для неё. Но не для него. Даёт согласие и через две недели Джису улетает частным самолётом в штат Калифорния. У неё новая жизнь. У него тоже. Он теперь официально новый глава клана. Она теперь официально попробует жить снова. Экономка Чона летит с ней, как личный опекун. Джису ещё несовершеннолетняя. Проверенная охрана сопровождает везде и всюду. Новая квартира в лучшем районе Сан-Диего. Новая мебель, новая машина, новая одежда. Всё новое. Только вот Джису прежняя. Почти мертвая. Целый год в лучшей элитной школе. Никаких друзей или увлечений. Джису считают сначала странной, а потом расползаются слухи, что она младшая сестра главного мафиози, который держит всю Восточную, Южную и большую часть Центральной Азии. Джису не интересно откуда они узнали об этом, ей это даже играет на руку, меньше вопросов, больше пространства. Казалось, что её жизнь в шесть лет закончилась. Нет. Она закончилась в ту самую ночь, о которой она старается не вспоминать. Джису поступила в самый крупный государственный университет в Сан-Диего и третий по величине в Калифорнии, San Diego State University, на факультет психологии. Без каких-либо связей, своими собственными мозгами. С высшим баллом, двумя рекомендательными письмами, мотивационным письмом, резюме, над которым работала два месяца, и собственным эссе, которое знала наизусть.

Чона в шутку называла Джису ходячей википедией на тонких ножках. Боль стала отступать, зияющие раны затягиваться, страхи отходить на задний план, а потом и вовсе исчезли. Сами. Джису даже не прогоняла их. Она уже привыкла к ним. Привыкла просыпаться среди ночи вся мокрая от пота или от собственных криков, потом успокаиваться в тёплых объятиях Чоны. Женщина никогда не забудет ту ночь, когда первая вбежала в спальню Джису. Она угрожала всем кухонным ножом, если кто-то посмеет войти в хозяйскую комнату без её разрешения. И все слушались. Чона успела протереть влажным полотенцем тощее и такое ещё совсем детское тело, переодеть в просторную сорочку, а потом молча стояла у кровати, пока личный врач Чон Чонгука осматривал Джису. Она ничего не спрашивала и не настаивала, чтобы девочка с ней разговаривала или отвечала ей. Она просто была рядом, как тень. А теперь заменяет ей всех, пустые места вокруг собой заполняет. Джису не против, она только за. Первый курс и темная аура преследует в университете. Джису каждый день приезжает на черном кабриолете Mercedes-Maybach, забирает из рук охранника свой рюкзак и идёт к учебному корпусу. Если в школе боялись, то тут народ посмелее. Парни пытаются подкатить, те кто побогаче, даже пригласить на свидание. Девушки пытаются урвать этот экземпляр к себе в женский клуб. Но Джису не нужна их дружба, их общество и их фальшивые улыбки. К концу учебного года все свыкаются и считают её ненормальной. Джису снова это на руку. Меньше проблем, больше воздуха вокруг. В свободное время, а его предостаточно у Джису, она бегает вдоль пляжа. А потом сидит на песке и смотрит на Тихий океан. На втором курсе всё меняется. Появляется Дженни. Такая же странная и ненормальная, как Джису. Кореянка первая садится к ней за столик в столовой, шумно и с грохотом ставит поднос, привлекая ещё больше внимания. Джису молчит.

- Дженни. Будем подругами. - выдаёт на чистом японском. Темноволосая приподнимает брови, давится фруктовым салатом, а потом переводит взгляд янтарных глаз на «подругу».

- То, что ты немая, мне даже на руку, не люблю болтушек. - продолжает Дженни, но уже на корейском, сразу перейдя на неформальную речь. - Я видела на чем ты приезжаешь утром. Черный кабриолет Mercedes-Maybach, выпущенный в 300 экземплярах, впечатляет, но не меня. Младшая сестра главы клана Чон, снова не впечатляет. А вот, то что тебя сослали, очень даже интересно. И знаешь почему? - девушка открывает бутылку с колой, делает два глотка. - Та же проблема. - и тычет указательным пальцем с идеально острым ноготком себе в грудь. Джису продолжает молчать. Не та же проблема у тебя, дурочка, смеётся про себя темноволосая. Не та. Радуйся. А потом зависает, с чего это Дженни появляется рядом с ней? Неужели Чонгук решил ей ещё одну игрушку подарить, как делал это раньше. Задабривал её, потому что не приходил. Вот и сейчас, наверно, сидит в своём кабинете и ржёт, как ненормальный, смакуя на вкус свою победу над ребёнком.

- Уходи. - четко и коротко. Ей не нужны игрушки, не нужны друзья.

- Вау, разговаривать умеешь. Слушай, а ты может ещё и танцуешь, ну или какие в тебе ещё дополнительные функции есть? Настырная. Наверно много денег заплатил.

- Забирай кабриолет и больше не подходи ко мне, и передай брату, чтобы он свою заботу себе в задницу засунул. - ядовито шипит Джису, почти поднимаясь на ноги.

- Ахринеть, ещё и слова плохие знаешь. - радостно тянет Дженни, хлопая перед собой в ладоши. - Точно подружимся, ты только не обижайся, но если хотела меня впечатлить подачкой, то это так не делают. Я тебе сама могу вертолёт подарить, а что, будешь летать на нем на учебу. И чтобы ты понимала, я из клана Ким. А мои. - девушка проводит большим пальцем у горла. - Клыки на него точат.

Джису пытается вспомнить всю информацию о клане Ким. А знает она о них ничтожно мало, лишь пару раз слышала на общих семейных праздниках что-то типа «волки Кима совсем оборзели» и тому подобное. Темноволосая часто моргает, пытается сформировать слова в предложение, но Дженни снова её опережает. - Меня выродком японским считают, гнилой опухолью...короче, я зачатая вне брака, да ещё и на стороне. - выдыхает девушка, снова делая глоток газировки. - Я не знаю, как выглядит моя мама. И жива ли она вообще. Нет никакой информации, нет ничего. Будто меня в лаборатории состряпали. - Дженни делает искусственный рвотный позыв, смешно морщит лицо и Джису впервые смеётся.

- Это судьба, ты смеёшься над моими шутками. Люди обычно в обморок падают от такого.

Айвин восемнадцать. Она впервые улыбается.

Третий курс. Джису и Дженни теперь близкие подруги. Почти сиамские близнецы, шутит Чона. Девушки неразлучны. Везде вместе. На учебе. Вне учебы. Клубы. Кинотеатры. Спортзал. Торговые центры. Парки развлечений. Они говорят подолгу и обо всем. Не касаются лишь болезненных тем, что за границами Южной Кореи остались. В планах закончить университет, а дальше колесить по свету на комфортабельном фургончике, может даже Чону с собой возьмут. А куда без неё, кто же их кормить, обстирывать будет, в конце концов смачно ругать по матери на филиппинском за то, что Дженни прокурила спальню Джису. На этом представление не заканчивалось, после Дженни конечно, не без помощи любимой Ай, без единой ошибки все переводила на японский и тоже самое говорила Чоне. Женщина немного понимала, потому что Джису учила её год назад, но быстро сдалась, потому что Чона никак не могла усвоить самые простые азы. А дальше женщина гонялась по просторной квартире за умирающими со смеху подругами, подгоняя их цветастым полотенцем.

Джису девятнадцать. Она учится жить счастливо.

Четвёртый курс. Чона начинает издалека, говорит о том, что неплохо бы поехать домой на пару недель, проведать родных. Джису наивно полагает, что Чона соскучилась по своим родным. У Ай то их нет, если только формально на бумагах. Её родные давно в земле закопаны. Но когда Чона говорит, что Джису тоже летит в Сеул, её все такое же крошечное сердце останавливается. Вилка падает на пол с таким противным звоном, что темноволосой кажется, что ушные перепонки лопнули и кровь льётся тонкими струйками по шее. Оказывается заболел дедушка Чон Тэгун, которого она видела раза три за все шестнадцать лет. Но традиции и правила клана никто не отменял, Джису должна его навестить. Она ещё несколько часов не верит, что завтра утром вылетает обратно в Ад. И увидит его. Возможно увидит. Увидит точно. Зачеркнуть возможно. Точно подчеркнуть жирным. Дженни объявляется вечером и не замечая растерянного вида подруги, сообщает с кислым выражением лица, что летит домой на все летние каникулы. Но когда слышит, что Ай тоже будет там, радостно подпрыгивает, хватает ту в охапку своих объятий и валит на кровать в спальне. Она театрально благодарит Бога, стоя на коленях перед статуэткой святой Марии Гваделупской, за что получает смачную затрещину от Чоны. И злостное замечание, что богохульства не потерпит.

Джису двадцать. Она возвращается в Ад. Но теперь она не одна. Ей не страшно.