Глава 2. До войны

Я не помню, как утром девочки уходят. Как будто память стирает всё, что не касается А.

Он помогает мне убрать квартиру перед сдачей. Мы собираем мусор и вместе выходим на улицу. Стоит звонкое зимнее утро. Хрущёвки нарядно сияют на солнце. Разбитый асфальт укрыт слоем снега и выглядит как Рождественский подарок. Но мне всё ещё слишком плохо, чтобы проникнуться видом.

А. держит в руках мусорный пакет. Я уже вызываю такси домой. Мы стоим друг напротив друга, а между нами — метр неловкости. Мы не родные и не чужие. Как прощаться? Что говорить?

— Мусорка вот там, — машу я рукой в сторону. — Ты не хочешь прогуляться? Выпить кофе?

Мне не хочется. Очевидно, что я не могла ему понравиться — он видел меня всего два раза; и один раз я ревела и пела заунывные песни. Так себе героиня есенинских страстей. Зачем пытаться выжать из одноразового секса что-то большее?

— Я устала, поеду домой.— Ну, тогда пока?

Он поворачивается и идёт к мусорке. Я остаюсь одна. Вперемешку с облегчением и тревогой. Впереди день, а я не знаю, как его жить. Но, что хуже, — я не знаю, как его спать.

Отложить телефон и закрыть глаза? Когда никого нет рядом, мясорубка раскручивается на полную мощность. Мне страшно. Хочется спрятаться в кого-то, уткнуться носом в тёплую грудь и плакать, вдыхая запах человека. Мне больно. Если я начну плакать одна, я уже не смогу подняться на ноги и сделать вид, что все в порядке.

У меня нет людей, которым я могу рассказать, как мне плохо, и получить в ответ «скоро буду». Но вечером на мои тоскливые истории в Инстаграме реагирует А.: «Хочешь, я приеду к тебе? Или ты ко мне».

Я не хочу. Мужчины до него не утешали меня. Они трахались. Их руки совершенно случайно соскальзывали вниз во время объятий. Они трогали меня — сухую, не возбужденную. Возбуждались от своих фантазий обо мне. И вставляли свой член, пока он не упал.

А. претендует на другую роль. «У нас ничего не будет. Давай я вызову тебе такси? Я освобожусь с работы в 11 вечера».

Я хватаю какие-то вещи, на цыпочках выскальзываю из родительского дома и сажусь в машину. Завтра меня ждёт скандал с выяснением, где это я ночую и с кем я сплю. Но сегодня у меня есть шанс на вечер без слёз, и я собираюсь этим воспользоваться.

Машина довозит меня до малосемейки. Такси А. задерживается, и я жду у подъезда, на обшарпанных ступеньках, проглатывая накатившую брезгливость.

На пороге квартиры пахнет благовониями. Как будто в церкви задули все свечки за здравие и упокой. Пол крашеный и деревянный. Но, вроде, чистый. Я исследую квартиру, а нищета ходит за мной следом и скрипит половицами. Она смотрит на меня из ванны с облупленной эмалью. С унитаза (напротив, на уровне глаз, висит табличка с временами английского языка). С колченогих табуреток на кухне.

Нищета говорит «будь здоров» чихающему соседу этажом выше. Я слышу каждый его шаг. Как здесь вообще живут люди?

А. готовит на ужин пасту. — Ты любишь халапеньо? — Я... не уверена, что знаю это слово. — Это острый перец. Давай ты попробуешь и решишь, добавлять ли его в сковородку к макаронам?

Я пробую. Перец такой жгучий, что можно прослезиться. То, что нужно, для переключения внимания. Слабый, незаметный акт селфхарма, помогающий выпустить часть боли.

— Добавляй.

Мы едим пасту, и я постепенно узнаю его. Жизнь А. сильно отличается от моей. Он вырос в деревне. Пару лет работал в МЧС. Выносил из огня тех, кого ещё можно спасти, видел обугленные трупы. Пил всё больше, чтобы забыться. Каждый день смерть писала ему «привет», а он не отвечал и отвоёвывал у неё всё, что мог.

А. знал, как быстро может закончиться жизнь. И в какой-то момент всё бросил: работу, алкоголь, сигареты. Пошёл на завод. Сбросил 10 килограммов. И под его добродушными щёчками проступили острые скулы, которые хочется гладить ладонью. Целовать.

Меня восхищает этот переход — от сельского парня к осознанному аскету. А. воплощает в себе выход из матрицы.

За разговорами проходит пара часов. Нужно ложиться спать. Кровать крошечная. Кажется, А. и сам стыдится убогости своего дома. А я веду себя как привилегированная избалованная девочка, которую унижает сама мысль о нищете — не то что она сама. «Бедность не порок», — говорят люди, ничего не знающие о бедности или оправдывающие ее.

Я ненавижу бедность. Я ненавижу сам факт выбора между любовью и деньгами, добротой и деньгами. Почему мне обязательно нужно выбирать?

Если дома я сплю на ортопедическом матрасе и утыкаюсь носом в сатиновую наволочку, то у А. приходится накрываться электризующимся пододеяльником. «Скорее бы уснуть, чтобы перестать чувствовать синтетику на коже. Скорее бы усну...» Рука А. скользит по моему животу. Он тянется меня обнять.

«Нет. Каждый на своей стороне». Я отворачиваюсь от А. и сразу засыпаю.

Присутствие кого-то рядом действительно помогает.